После всего сказанного я уловил слегка ошарашенный взгляд Андрея, включившего дальний свет. Воха — не Рябов, он несколько прямолинеен. Будь на его месте Сережа, тот бы безоговорочно согласился с моей версией кровавых событий. Однако каждый из нас занимает свое место, и именно это обстоятельство в конце концов позволило мне слегка загордиться умением строить весьма логические выводы. Воха пробормотал: револьвер, сыгравший особую роль в судьбе администратора, принадлежал Будяку. Я попытался развить револьверно-топорную тему, однако заместитель коммерческого директора, естественно, по большому секрету поведал мне всю правду. О том, каким образом охотники совершенно случайно наткнулись на труп в лесу, Воха почему-то не знал, зато обо всем остальном Андрей оказался куда осведомленнее Генерального прокурора и министра внутренних дел.
Оказывается, Будяка и администратора на самом деле укокошил серийный убийца. В течение месяца в области было еще два аналогичных преступления. У следствия есть подозрения: их совершил один донельзя матерый рецидивист, уже сидевший за убийство. Сейчас этот мокрушник усиленно создает о себе хорошее мнение среди односельчан, вкалывая скотником на ферме среди выживших коров, и ежедневно напивается, как остальной народ в округе. Но такая форма конспирации не собьет следствие с толку, мокрушник будет задержан и под тяжестью неопровержимых улик сознается во всех убийствах, а потом...
А потом он повесится в камере, горько сожалея о содеянном и всячески раскаиваясь, продолжил я, прервав Андрея. Воха попытался возразить: мол, у подследственного может быть иная судьба, однако я решительно пресек эти измышления. Какая еще другая судьба, если в местной ментуре всего два этажа, а сугробы в человеческий рост. При таких обстоятельствах подписавшему протокол с чистосердечным признанием убийце ничего, кроме как повеситься, не грозит. Потому что сколько ни выбрасывайся из окон райотдела, убиться наповал будет затруднительно.
Все дальнейшие разговоры таили в себе не менее рациональные зерна, проросшие за полсотни верст от Косятина, когда слегка отвлекшийся Воха снес знак «Ремонт дороги». Дорогу здесь действительно ремонтировали года два назад, однако о том, чтобы убрать не соответствующий действительности знак, позаботились исключительно мы как сознательные граждане. Добро бы только дорожные знаки. Мы и во всем остальном постоянно руководствуемся пресловутым чувством гражданского долга, хотя не одалживались у нынешней или предыдущей власти.
И не только мы. Кругом полным-полно людей, для которых подобные слова не являются пустым звуком. Вот отчего меня долго переполняла гордость, не позволяя быстро заснуть.
Стоило погрузиться в первую, самую сладкую дрему, как дребезжание телефона показалось куда сильнее звуков трубы архангела перед Страшным судом. На этот раз свой гражданский долг порывался выполнить майор Саенко. «Ни дать ни взять вещий Олег местного пошиба», — раздраженно подумал я, затем слегка порадовался такой высокой сознательности среди стражей правопорядка и отправился умываться. В конце концов, какой может быть сон или думы о спецхранах, если на карту поставлена судьба страны?
Нужно же помогать наиболее достойным занимать места в депутатском корпусе. Даже если некоторым из них место совсем в другом. Загнать бы всех злых и голодных, подобно беспризорным котам, детям и взрослым, в мясной корпус Старого базара — число кандидатов в районные депутаты резко бы снизилось. Впрочем, генералу Вершигоре там делать нечего. В смысле, ошиваться в одном из корпусов базара, чьей крышей является именно его вотчина.
Чтобы начальник Управления по борьбе с организованной преступностью получил мандат и возможность претворять в жизнь чаяния народа, пришлось пожертвовать давным-давно заслуженным отдыхом. В конце концов, пусть в депутаты не стремлюсь, я тоже готов ради людей на многое. В том числе рискнуть расшатавшейся нервной системой, с трудом удерживающей равновесие на краю радоновой ванны.
Стало окончательно ясно: если через полтора часа не продолжить курс лечения, то трудящиеся массы вряд ли смогут рассчитывать на мою бескорыстную помощь потенциальному любимцу народа генералу Вершигоре. А потому прогулка на свежем воздухе вместо сна будет способствовать такому благому намерению.
Стоило запереть дверь номера на ключ, слегка уступающий размером тому, которого напрасно ждал Наполеон от москвичей, как из полумрака коридора вынырнула могучая фигура достойного представителя директорского корпуса.
— Здравствуйте, — сверкнул фарфоровыми клыками Решетняк. — Вы не собираетесь зайти к Филиппу Евсеевичу?
Мне хотелось предельно честно ответить чекисту со стажем: сейчас до полного счастья только и не хватает пообщаться с отставником Чекушиным. Иди знай, может минут через десять после начала его очередного монолога мне станет окончательно ясно, отчего люди изредка хватаются за топоры. Даже если они предварительно употребляют «Липтон» вместо мухоморов.
— Спасибо, Клим Николаевич, однако, к сожалению, тороплюсь. В санаторий, на процедуры.
— Конечно,конечно, — скороговоркой поддержал меня директор техникума измерительных приборов, — что может быть важнее здоровья? Выглядите вы, откровенно говоря, неважнецки. Спите плохо?
— Да как вам сказать, нынешней ночью совершенно не довелось, — чуть ли не с вызовом отвечаю ветерану мокрых дел.
— Совершенно напрасно вы это делаете, — назидательно заметил Решетняк, и в его голосе неожиданно пробились игривые интонации. — Надеюсь, она того стоила?
— Что вы имеете в виду? — не разделяю настроения наставника молодежи.
— Ну ведь сами говорите, что сегодня вам не пришлось спать, — осклабился директор.
— По совершенно другой причине, любезный Клим Николаевич, — успокаиваю моего милого собеседника.
— Отъезжать пришлось? — Решетняку все-таки удалось на мгновение меня ошарашить.
— Вот именно, Клим Николаевич, — замечаю как можно спокойнее и чуть ли не мечтательно протягиваю: — Триста верст отмахал. Но она того стоила. Я ведь вполне искренне и нежно питал к ней неподдельные чувства.
Решетняк посмотрел на меня, словно увидел впервые, Непонимание отчетливо читалось на его лице при весьма тусклом освещении.
— К любимой теще ездил, — коротко поясняю Решетняку.
— На блины? — он снова попытался перевести разговор в шуточное русло.
— Какие блины? Цветы отвозил. На могилку, — чуть ли не шмыгаю носом в ответ. — Годовщина сегодня. Юбилей, можно сказать... Вы уж простите, Клим Николаевич, на процедуры опаздываю.
— Конечно, конечно, — непривычной для него скороговоркой затарабанил орденоносец несуществующего государства. — Извините, если что не так сказал. Всего хорошего.
«Спасибо на добром слове, — подумал я, выходя из отеля на покрытое пушистым снежным ковром крыльцо. — Интересная беседа, можно сказать, содержательная».
В это время передо мной мелькнул мех куницы, как нельзя лучше гармонирующий с неизменной красной шапочкой на голове Алены.
— Дедушке снова нездоровится, — сообщила самую тревожную новость уходящих суток Красная Шапочка. — Ты куда собрался?
— На процедуры, — потрясаю Алену откровением, что по возрастной категории нахожусь куда ближе к ее дедушке.
— Можно я прогуляюсь с тобой?
— А как же Филипп Евсеевич?
— К нему дядя Клим пошел. Я от их разговоров устала, — откровенно призналась Алена.
Ну не мог же в самом деле такой джентльмен, как я, погнать девушку в номер к болящему дедушке. Если бы на него свалился приступ немоты, тогда совсем другое дело. Мне пришлось медленно идти по заснеженным улицам городка с вцепившейся в локоть Красной Шапочкой. Интересно все-таки, отчего женщина и собака постоянно идут возле левой ноги мужчины? Ответ очевиден: чтобы ударная правая постоянно оставалась свободной. Но я ведь левша.
А Аленушка — внучка своего дедушки, это точно. За короткое время нашей прогулки я узнал немало об устремлениях современной молодежи. Оказывается, Аленушка мечтает иметь детей, любимого мужа, очень любит готовить всякие разносолы, и для нее нет ничего слаще, чем с утра до вечера заниматься стиркой-уборкой. Изредка поддакивая млеющей от мечтаний Красной Шапочке, я петлял улочками Косятина, а затем пришел к малоутешительному выводу: или с годами теряю навыки, или команда Рябова по-прежнему трудится с высоким профессионализмом.