Вместо того чтобы возразить Аленушке, откровенно поведав: с точки зрения потенциального в прямом смысле слова жениха ее главным достоинством являются не задатки повара и полотера, а пресловутый «мыший глаз», я живо поинтересовался состоянием здоровья дедушки, лишь бы Красная Шапочка изменила опасную тему разговора.
Оказалось, ветеран Чекушин рановато стал корчить из себя кандидата в олимпийскую сборную лыжников. И даже когда он длительно шлялся на свежем воздухе без деревяшек на ногах, то все равно допускал сплошную переоценку состояния здоровья, хотя прихватило сердечко в аккурат за рулем «Волги». Лично я бы глотал валидол исключительно по одной причине: если бы меня приговорили ездить на чекушинском драндулете под названием «ГАЗ-21». Конечно, я антиквар, люблю старинные вещи, но не до такой же степени.
О том, чтобы встретиться с майором Саенко в присутствии Алены, не могло быть и речи. Честный мент мог бы разочароваться в моей порядочности, несмотря на солидный аванс. Жена для него — это святое. Разве Олег способен понять, что для меня — то же? Да на свою супругу я готов молиться, относиться к ней с благоговением, а затем чуть ли не со слезами умиления уходить в свою спальню. Меньше всего меня тянет дерзнуть лишний раз прикоснуться к этой святыне, лучше ее светлый образ постоянно таскать в сердце, а фотографию — в бумажнике. В конце концов стесняться Сабины не приходится, моя жена — очень интересная женщина, без всяких шуточек. Но каждый раз, когда я смотрю в ее глаза, передо мной, как наяву, возникает воистину бессмертный образ тестя, и тогда порой возникающее острое желание мгновенно рассыпается в прах.
А вообще-то Сабина похожа на мать. Только минувшей ночью на кладбище я теще цветы не возил, и Решетняк об этом догадался. Спасибо, наездился... Нет, к теще я ничего не имею, но Вышегородский... Трудно понять, как он, заслуженный в определенных кругах деятель искусств, мог вообще любить. И тем не менее это правда. Мне ни разу в жизни не приходилось сталкиваться с подобной любовью.
После смерти жены Вышегородский вполне мог бы устроить личную жизнь. Не только дочери. Еще бы, один из самых выгодных женихов Южноморска был гораздо моложе, чем Сергей Михалков во времена своей последней свадьбы. Ну, Вышегородский, понятное дело, не Михалков, он не сочинял гимнов и стихов о вреде американского доллара. Денег, правда, у Леонарда было поболее, чем у прославленного поэта, рискнувшего жениться во времена пятой молодости. Пятьдесят лет разницы между новобрачными — тоже еще событие, но Вышегородский такого себе позволить не мог. По техническим обстоятельствам. По тем временам с десятилетней его бы не расписали даже за миллион. Да он и не стремился к семейной жизни с иной женщиной, все о жене вспоминал, порнографией, правда, баловался, но переть против природы — дело безнадежное, в отличие от классиков марксизма Леонард понимал это...
— Кажется, мы возвращаемся к «Метелице», — вернул меня из воспоминаний звонкий голос Аленушки.
— Да, Красная Шапочка, — подтверждаю ее догадку и поясняю: — Тебе пора возвращаться к дедушке, а мне — идти в санаторий.
Алене так хотелось торчать в номере со стариками, как мне — нырять в радоновую ванну. Все-таки человек несовершенен. Совсем недавно я мечтал погрузиться с Красной Шапочкой в целебный радон. Сегодня это благое намерение вполне могло бы осуществиться, но... На какие жертвы не пойдешь ради блага народа! Чего стоит личное благополучие отдельных граждан, которых с детства лечили песней «Жила бы страна родная, и нету других забот»? Значит, впору заботиться о выборе самого достойного среди прочих кандидатов на роль поединщика в сражении за долю других. Потому — плевать на собственное здоровье в радоновую ванну, на острое желание побыстрее заснуть и даже на возможность заняться с Аленушкой половыми извращениями под названием секс. Жила бы страна родная, чтоб ей пусто было! Хотя куда там, и так уже пусто — дальше некуда. Одна надежда на Вершигору, он ведь, кроме всего, охотник-любитель, а потому, вполне возможно, добудет народу птицу счастья завтрашнего дня.
Отправив Аленушку наслаждаться обществом любимого дедушки и заботливого дяди Клима, я бросил беглый взгляд на циферблат «Сейко» и свернул на боковую улочку. Слава Богу, косятинский Бродвей слегка уступал размерами теннисному корту. Не люблю опаздывать, оттого как давным-давно взял за правило следовать старой истине: точность — вежливость королей, добавив к ней формулировку собственного изготовления: опоздание — привилегия шестерок.
Я брел по направлению к санаторию мимо заботливо укутанного снегом погоста с покосившимися, тронутыми ржавчиной крестами, и этот пейзаж снова вернул из недр памяти незабвенный образ Вышегородского и эпопею, связанную с головами моей тещи.
Злоупотребляя положением руководителя синдиката, Вышегородский нагло использовал меня в качестве личного водителя, когда решал вовсе не производственные задачи, нарушая тем самым общепринятые нормы социалистической морали не хуже других начальников.
Сам Леонард за рулем в жизни не сидел. Ему автомобиль был без надобности. Не по причине отсутствия свободных средств, а из-за твердой убежденности: к чему нужна машина, если трамваи ходят регулярно? Между прочим, подобным образом размышлял не только мой тесть, но и многие представители его овеянного славой поколения, способные жить скромно, от зарплаты до зарплаты, не вызывая подозрения у соседей и органов. Правда, если бы они захотели, то покупка автопарка не была бы для деловаров старой школы чересчур сильным расходом, но зачем им было тратиться даже на одну-единственную машину, когда есть трамвай?
Трамвай ходил и возле кладбища, где похоронена мать Сабины, однако Вышегородский отчего-то отказался от своего хобби пользоваться общественным транспортом, требуя, чтобы я вез его туда на автомобиле. Вместе с головами тещи.
Леонард похоронил жену на самом престижном кладбище города. Причем на центральной аллее, где места были забронированы на сто лет вперед. Само кладбище давно считалось закрытым. Во сколько по тем временам ему обошлось столь престижное место, не знаю. Сегодня это бы стоило минимум пять тысяч долларов, оттого как на давным-давно закрытом кладбище захоронения проводят регулярно. И гораздо чаще, чем в былые годы. Что поделаешь, если в наше судьбоносное время многие выдающиеся люди города мрут усиленными темпами от пуль, взрывов и прочих последствий продвижения к пресловутому рынку.
В те годы теща нашла свое последнее пристанище между секретарем обкома, павшим на рабочем месте от обширного склероза, и каким-то выдающимся композитором современности, о существовании которого я узнал, впервые побывав на престижном погосте.
Высоко вверх взметнулся памятник черного мрамора, нарушая партийную субординацию и нормы советского приличия, но Вышегородскому было плевать на робкое замечание директора кладбища по поводу того, что надгробье выдающегося обкомовского деятеля смотрится рядом с монументом незабвенной и воистину дорогой клиентки не чем иным, как спичечным коробком. Насчет знаменитого композитора директор, правда, почему-то не распространялся, но тем не менее Леонард, при его-то росте метр с кепкой, молча посмотрел на завмогилами сверху вниз, и тот мгновенно заткнулся, съежившись до размеров цуцика на морозе.
На черном памятнике резким контрастом выделялся барельефный портрет усопшей, выполненный из белоснежного мрамора. На второй день после установки траурного сооружения, слегка уступающего размерами городскому театру, Вышегородского перестало устраивать художественное изображение любимой жены. Старик возбудил сам себя: его вторая половина из мрамора напоминает татарку. На мой взгляд, мраморная копия была малость покрасивее оригинала, даже если не иметь в виду его нынешнее состояние.
Моего мнения, естественно, никто не спрашивал. Вышегородский не снизошел до объяснений и с подскочившим к нему директором, который почему-то стал белеть до мраморной степени. Наверняка, решил: теперь Леонард хочет присмотреть место для самого себя. И если под памятником его жены вполне могло бы разместиться население небольшой улочки, что тогда говорить об аппетитах Вышегородского по поводу собственного загробного благополучия? Пусть клиент платит, а значит, во всем прав, но еще одного такого монумента кладбище просто не вынесет. Куда девать других покойников с высоким положением в обществе, если у Вышегородского разыграется аппетит? При таком отношении к делу могут попереть с работы или даже отобрать партбилет вместе с трудовыми сбережениями, зарытыми под паркетом. И вместо пока незаслуженной пенсии вполне можно ожидать награды в виде пятнадцатилетней путевки по ленинским местам...