— К тебе тоже, — парирует Рябов.
— Не стану спорить. Я занимаюсь онанизмом. Только незадача у тебя, Сережа. Ты, как и остальной народ, уверен, что знаешь... быть может, и не на практике, что такое онанизм. Однако я никогда бы не имел морального права руководить тобой, если... Ладно. Да будет тебе известно, Онан не занимался рукоблудием. Об этом прямым текстом сказано в одной древней книге. Он прерывал половой акт — и не больше того. Вот и мне приходится...
— Какие еще тексты не дают тебе покоя? — запросто снес легонький щелчок по носу коммерческий директор. — Те, которые при фонарике изучаешь?
— Тоже мне Дюпон выискался. Я ведь это делал в твоем присутствии, идиот, и тот бы догадался. Удивляюсь, как не спросил о результатах экспертизы?
— Зачем? Если бы они были положительными, ты бы вел себя иначе. Значит, уже порадовали, какое говно ты изучал ночью в склепе.
— Бойко всего лишь подтвердил мое предположение, — не позволяю пошатнуться своему реноме. — Сережа, в конце концов, я не всезнайка. Вдобавок полотна находятся в таком дивном состоянии, вот и пришлось...
— Но ты же о чем-то догадался, — в словах Рябова чувствуется поддержка, что следует также расценивать в качестве сенсации.
— Я же специалист по сказкам и текстам, — прикуриваю очередную сигарету в качестве поощрения Рябову. — Руны, правда, подзабыл, но точно помнил: такой надписи на изображениях топоров видеть не приходилось. Между прочим, твой Воха дрых, совершенно не заботясь о моей безопасности, когда я два часа рылся в архиве.
— А Студент не помог?
— Помог, конечно, но... Сережа, в конце концов, это мой бизнес. И в последнее время я стал чересчур отвлекаться на всякие глупости, вроде выборов, а в результате — заметно терять квалификацию. Кстати, о выборах...
— Погоди! Так что с картинами?
— Картиной. Я не случайно обнюхивал именно это полотно. Подделать двадцатый век — легче легкого. Сегментный и спектральный анализы не всегда помогают. Знаешь, в Испании есть один тип. Засекреченный еще лучше, чем в свое время Королев. Он проверяет подлинность валют. Считается самым надежным прибором в мире. Фальшь, которую хитроумные машины пропускают, он отлавливает мгновенно.
— И как это получается?
— Никто не может объяснить. Его просто начинает тошнить, когда в руки попадается подделанная купюра. Вот и со мной произошло нечто подобное...
— Благодаря предварительной информации Босягина?
— Ты снова попал в точку, — не рискую выпячивать сомнительный талант по поводу таинственных возможностей человеческого организма. — Так вот, руны на топоре берсерка означают «Крикун». У викингов, да будет тебе известно, на любое оружие наносились рунические надписи. Причем в строгом соответствии его предназначению. На боевых топорах всегда писалось нечто вроде «Колдунья битвы» или «Дьявол щита». Но «Крикун»? Подобные руны наносились исключительно на копья.
— Тогда отчего...
— Скорее всего, оттого, что художник — кстати, классный художник, не хуже нашего персонального фальсификатора Антоновского — создавал копию, не видя оригинала, по фотографии. Он не мог разглядеть, какие именно знаки изображены на топоре. Быть может, порылся в каталоге и намалевал первое,
что увидел. Кто будет обращать пристальное внимание на чересчур мелкие детали? Тем более, это же не буквы, а мало кому понятные знаки. Не тебе рассказывать о роли пресловутой детали в нашем деле. И на что мы в первую очередь обращаем внимание.
— Они так топорно работали?
— Точно так, как в моем номере, — снова щелкаю Сережу по носу. — Ты бы еще сказал: им нужно было притащить художнику оригиналы, а после окончания работы пустить на него оружие массового поражения Главного разведывательного управления и КГБ под названием «ЗиЛ»... К чему была такая скрупулезность, если они и в мыслях не могли допустить, что кто-то когда-то сумеет... Сережа, еще двадцать лет хранения в подобных условиях, и от фальши останется одна труха. А главное, даже если случится невероятное, никто и не подумает, что добрался до подделок. Будет переживать, как из-за небрежного хранения погибло великое произведение живописи под названием «Берсерк»... Но на самом деле это всего лишь тень картины. Материализованная, но тень. Да и кто, в самом деле, когда-нибудь, кроме нас... В общем, настоящий «Берсерк» давным-давно продан. В отличие от нас, им работать легче легкого.
— Выходит, Осипов нас вставил?
Я не смог сдержать смеха, и Рябов после короткого раздумья поддержал это веселье. Осипов нас вставил? Да мы пока живы-здоровы, а он уже гниет, обожравшись селитры вместо соли. Пусть меня так каждый раз вставляют, я уже согласен.
— Значит, нам тут уже делать нечего, — принялся ненавязчиво надоумливать меня Рябов. — Пора возвращаться домой.
— А потом — в другой санаторий, — решаю слегка подействовать на нервы коммерческого директора.
Вместо того чтобы уговаривать меня не совершать очередную глупость, Рябов как бы невзначай заметил:
— Ну да. От Вершигоры подальше. Я тебя знаю, ты же ему подарок хочешь сделать. Чтоб голова с задницей вспухли. Естественно, невзначай. Как бы между прочим.
— Он сам на это нарвался. Представляю, как обрадовался, узнав, куда мы собираемся. Сколько полезного для нас сделал!
— Значит, не собираешься отдавать ему компромат на Нестеренко? Давай мне. Я передам его Бойко.
— Все тебе ясно. Только документы я не отдам. Ты же можешь проявить слабость. Пожалеть генерала...
— А тебе что?
— Нет, Сережа, это удар не по Вершигоре, а по его системе, в недрах которой прячется несуществующая тварь. Опасная для здоровья человека. «Тарантул» называется.
— Ты представляешь последствия?
— Вполне, — твердо отвечаю я, и Рябов о чем-то задумывается.
Сережа, Сережа, да какие могут быть последствия? Я ведь просто играю, не больше того. Точно так, как они со мной. Ну что прикажешь делать, бежать к Вершигоре, потрясать компроматом, которого он ждет, требовать вместо него неразворованный спецхран? Глупо. О конкретном месторасположении других спецхранов генерал просто не знает. Зато при моем откровении о возможной утечке информации по «Тарантулу» начнет нервничать.
Рябову тоже стало не по себе, дружбану ментовскому, значит, Вершигора точно прореагирует, как я рассчитываю. Ишь как переживает Сережа за, так сказать, смежников, им впору одаривать Рябова нагрудным Знаком «Лучший друг кентов и ментов». Да ведь все это — блеф чистой воды. Не потому, что документы фальшивые, как тот берсерк с топором, а из-за состояния общества, вот о чем генерал, в отличие от меня, никогда не догадается вместе с Сережей.
Пусть опубликует этот компромат какая-то газета, ну и что? Вой подымется, парламент на дыбы встанет, президент темной ночью министра внутренних дел начнет разносить? Где угодно — да, но только не у нас.
Это у них, за бугром, чуть что — высокопоставленные чиновники без всяких намеков со стороны сами выходят в отставку. При малейшем обвинении в прессе они реагируют, как принято в цивилизованном мире. Даже если чувствуют свою правоту. Зато у нас чиновника в отставку только динамитом выбьешь. И выбивают. А все остальное — дешевые базары, длящиеся годами. Вон бывшего премьера одни независимые газеты обвиняли в страшном казнокрадстве. Не слабее, чем тех, кого пообвиняли-пообвиняли, а затем успокоились. У нас за такими фактами ходить далеко не надо, каждый день новые сыщутся. И что сделал этот теперь просто парламентарий? То, что и следовало ожидать. Поведал через другие независимые средства массовой информации — я честный человек, зато они сами ох как воруют. Есть тому примеры и жареные факты, получите, в лучшем виде.
Ну и что? Ничего.
Тем более, страна решительно поднялась на борьбу с коррупцией, столько комитетов и советов создали, от их подсчета любой калькулятор заклинит. Старый эстрадный номер, борьба нанайских мальчиков — не больше того. Один артист из себя двух нанайцев на сцене корчит, сам с собой борется на глазах многочисленных зрителей. А те смеются. Все как в жизни. Сплошная договорная ничья с вечным счетом: ноль-ноль.