Два нуля выходит. Как в сортире.
Так и живем.
Не переживай, Рябов, ничего страшного не будет, если какая-то из независимых газет, находящаяся на нашем содержании, опубликует разоблачительный материал о подвигах «Тарантула». Тоже еще событие — нарушение Конституции, было бы удивительно, если бы ее положения соблюдались. А народ у нас простой, ко всему привычный, ему не до «Тарантулов» и прочих спецподразделений. Он ведь рассуждает очень просто: без суда и следствия уже не расстреливают, массово статьи не клеят, на великие стройки силком не гонят — и слава Богу.
— Надеюсь, ты никого не собираешься подставлять, — наконец-то решился на полный нейтралитет Рябов.
— Точно так, как никто не собирается использовать меня втихую, — достойно отвечаю на душевные переживания Сережи. — А по такому поводу — получи документы. На хранение. И давай сворачивай кино. Кстати, где ты живешь?
— Неподалеку, — последовал, как всегда, достойный ответ.
— Спасибо за откровенность. Значит, так, Сережа, будет тебе небольшая работа, кроме сборов. Пока суд да дело, убери Маркушевского.
— Ты это чего? — чуть ли не всерьез воспринимает мои слова коммерческий директор.
— Надоел, глиста сушеная. На нервы действовал. Того глядишь, опять фотографиями трупов будет утомлять. Нервы мои, расшатанные донельзя, такого не вынесут.
— Ну ты же сам все понимаешь, — попытался оправдаться Сережа.
— Только не лечи меня, что Маркушевский — исключительно подпора. Охотники...
— Имеют полное право, — теперь Рябов от защиты интересов Вершигоры перелез адвокатствовать на сторону Маркушевского. — Так сложились обстоятельства. В конце концов, менты с частными сыскными агентствами работают достаточно плотно.
— Короче! — бросаю тоном приказа.
— Короче — длиннее. Ситуация здесь неординарная, — начал переживать уже за всю страну Рябов, однако во мне эти стоны отчего-то не вызвали ностальгии по относительно спокойным временам, когда револьвер в руках преступника был из ряда вон выходящим событием.
— Сережа, хватит. Маркушевский — на самом деле внутреннее расследование?
— Да, — чистосердечно сознается Рябов.
— И чего менты хотят?
— Порядка! — выпалил Сережа, и я так расхохотался, что едва удержался на стуле, а затем закашлялся.
Промочив горло давным-давно остывшим кофе, все еще весело смотрю на Рябова, а затем бросаю приказным тоном:
— Рассказывай!
— Ситуация неординарная, — повторился коммерческий директор, однако на этот раз я не стал его одергивать. — Везде все как положено. Или принято. А здесь? Монополизм, можно сказать.
— То есть?
— То есть везде платят братве или ментам. Нормальная схема. Но в этой дыре — только ментам. Они братву сами создали. Искусственно. Тот же покойный Будяк... Он роль играл. Конспираторы хреновы. Доконспирировались, ни одного дела по фактам вымогательства. Даже для приличия...
— Нестеренко к этому руку прикладывал?
— Здесь все прикладывают. Братва так называемая за малую долю занимается инкассацией. Корчит из себя крышу, когда на торговцев идет плановый ментовский налет. Потом снимает дополнительную пенку — и всем хорошо. Фраерки убеждаются, какая могучая у них крыша, потому что менты ведут себя соответственно. Вчера грозились на десять лет усадить, а после переговоров с крышей становятся ласковее мамы.
— Так зачем же им было мочить Будяка?
— А ты знаешь, кто его грохнул?
— Нет, — откровенно признаюсь я. — Зато ты знаешь.
— Откуда? Это убийство не лезет ни в какие ворота. Как ни крути.
— Покрутим с другой стороны. Кто застрелил администратора?
Рябов засопел и раскололся:
— Бригада Будяка.
— Всем составом этой художественной самодеятельности под видом деловых? Конкретику давай. Ты сегодня не отмолчишься.
— Если так можно сказать — заместитель Будяка. Васькой зовут...
— Мент?
— Был ментом, — конкретизирует Рябов.
— Когда ты его взял под колпак?
— А мне долго думать не нужно. Всех берем. С кем ты соприкасался.
— И тех двоих в баре? Они ведь не бывшие.
— Нам без разницы. Ты работаешь на отвлечение...
— Как Васька себя чувствует?
— Отлично. Алиби у него нестойкое, оттого и спокоен. Вдобавок друзья в погонах. Компаньоны, можно сказать.
— Понимаю. А как на это все реагирует Маркушевский?
— А чего ему реагировать? Он анализом занимается. Менты опять под сокращение идут. На тридцать процентов. И зарплату им вдвое урезали. При такой постановке дела...
— Мне эти рефлексии, Сережа, без особой надобности. Дай подумать... Значит, так. Будяк знал, кто я такой. Убрать Будяка мог только тот, кто не боялся разрушить стройную систему получения хороших доходов. Васька-мокрушник сюда вписывается?
— Не похоже, — односложно отвечает Рябов. — И вообще, давай побыстрее уедем. Пусть сами разбираются.
— А как же насчет просьбы Вершигоры?
— Так ты же...
— Меня другое занимает. Психологический, так сказать, этюд. Значит, говоришь, Решетняк — Грифон?
— Говорил, — мгновенно поправляет меня Сережа.
— А кто же это на самом деле?
— Не все ли равно? Нужен он нам...
— Не скажи. В конце концов, напрасно, что ли, я доблестно работал на отвлечение? И смерть Будяка мне не по душе. Только с ним пообщался, а ему сразу стало тошно жить.
— Чем еще порадуешь?
— Ничем, кроме завершения операции. Ладно. Вернемся домой несолоно хлебавши. Ну разве что Вершигоре подмогнем.
— А Маркушевскому? — снова перебрался поближе к генеральским позициям коммерческий директор.
— В отличие от тебя, я в менты не нанимался. Кстати, у меня возникло скромное желание. Встретиться с твоими конторскими корешами. Хочу поведать им об одном так называемом спецхране. Проявить гражданский долг!
Рябов посмотрел на меня, словно я наконец-то сумел приучить его к курению.
— Зачем тебе это нужно?
— Допустим, хочется познакомиться с Грифоном. В конце концов, в отличие от ситуации с Маркушевским, я еще не усек, зачем тебе нужно было подсовывать мне его чучело в виде Решетняка. Больше того, пока не уверен в том, что Решетняк и Грифон — это две большие разницы.
Рябов засопел с недовольством, но тем не менее не стал возражать, а лишь поглубже запихнул в карман переданный конверт с компроматом.
— Как бы то ни было, — продолжаю тоном проповедника после опохмелки, — если Грифон узнает о моих откровениях насчет спецхрана, набитого подделками...
— То после этого песню затянешь. «А до смерти четыре шага» называется. Если, конечно, успеешь все четыре... Тебе еще не надоело?
— Если ты запел таким естественным образом, возникает вопрос. На кой мне собственная служба безопасности, когда какой-то вонючий Грифон... Ладно, Сережа, ты что, шуток не понимаешь? Сдался мне этот хранитель фальшивых сокровищ, давно проданных гипербореями. Но и ты скажи Маркушевскому, чтобы он...
— Уже сказал, — в который раз подтверждает свою высокую квалификацию Рябов.
— Тогда действительно можно сворачивать дела, — бросаю командным голосом. — Ты прав. Пусть менты сами разбираются в своем дерьме. В том числе наш дружок в генеральских погонах.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
После ухода Сережи я впервые в жизни пожалел ментов. Несчастные люди, вечные заложники нашего судьбоносного времени. Помнится, когда Вершигора был еще полковником и сражался с бандитизмом не менее яростно, чем за должность начальника Управления по борьбе с организованной преступностью, я в его присутствии занялся нехитрой арифметикой. И подсчитал: на полковничью зарплату можно купить три канистры бензина. Что тогда говорить о покупательной способности сержантов-лейтенантов? После таких расценок на труд самый тупой мент — и тот просто был обязан делать правильные выводы, чтобы не протянуть ноги из-за бескормицы. И сделал.
Сегодня на полковничью зарплату можно спокойно заправляться в течение месяца, но не больше того. Тем более, заработанные на службе деньги ментам выплачивают столь же регулярно, как и другим бюджетникам. Но наверняка многие из них согласны трудиться вообще бесплатно. Как в старом анекдоте, когда человек пришел устраиваться на работу завскладом и с удивлением узнал: оказывается, здесь еще и зарплату дают.