— Простите меня за энтузиазм, — сказал Коссини, как бы читая мои мысли, — но я не могу не восхищаться ловкостью барона.
Поясняя свою мысль, он добавил, что, предаваясь долгим размышлениям о роли Фрестера в истории с рукописью Блок-Чижевски, он пришел к выводу, что последний, предвидя, вероятно, свое убийство, выбрал бездарного актера, исходя из того, что он без лишних размышлений передаст Богарту свою часть учебника шахматной игры.
— Следовательно, теперь нам предстоит стать главными действующими лицами гениальной шахматной партии, в которой убийство Фрестера следует понимать как жертву, предусмотренную самим Блок-Чижевски. Это гамбит, при помощи которого барон хотел предупредить нас об истинной природе наших соперников и той важности, которую они придают рукописи, находящейся в наших руках. С другой стороны, если барон действительно спланировал все это таким образом перед своей смертью, мы можем быть более или менее спокойны, так как часть учебника, находящаяся теперь у Богарта, не содержит ничего компрометирующего. Это должно заставить его поверить в то, будто и наши тексты не выходят за рамки того, чем кажутся. Все это, — заверил Коссини, — дает нам время, чтобы куда-то уехать, потому что затем Богарт и его друзья придумают, как лучше разделаться с нашими рукописями и заручиться нашим молчанием.
Слова художника наполнили меня чувством восхищения и ужаса. Все его доводы казались исключительно логичными, но создавалось впечатление, что размышления и выводы Коссини базируются на идее призрачной гениальности барона, и я вскоре почувствовал их уязвимость. Гипотезы художника были основаны на фактах, достоверность которых было слишком трудно проверить. Например, была необъяснима злонамеренность Блок-Чижевски в отношении Фрестера, в случае если факт передачи Фрестером рукописи в руки Богарта барон предвидел, а также то, что мы с Коссини сумеем сохранить верность его памяти в ущерб своему карману. Еще менее убедительными казались пророчества, что мы с Коссини останемся в живых, хотя наши преследователи могли бы убить нас с самого начала, чтобы заполучить рукопись, которая их настолько интересовала. Верно, что барон был великолепным шахматистом, однако в реальной жизни никто не способен предсказать действия человека с такой же точностью, как это иногда происходит в шахматной игре. С другой стороны, Ремиджио Коссини, по-видимому, также был гениальным игроком, но страсть к шахматам привела его к тому, что он перепутал двусмысленные законы нашего существования с теми, какие господствуют на доске для игры.
— Все это звучит очень хорошо, Коссини, — сказал я ему в конце концов, с надеждой поймать его на ошибке. — Но не спрашивали ли вы себя о том, что было бы, если бы барон Блок-Чижевски не предусмотрел предательства со стороны Фрестера и смерти последнего? Почему старик затеял все это, ведь гораздо проще было бы ему самому довести имевшуюся информацию до сведения властей? Полагаю, что было бы намного лучше оставить все это в руках полиции и навсегда позабыть об этом деле.
Далекий от того, чтобы обидеться на мою подозрительность, Ремиджио Коссини ответил на мое трусливое предложение язвительной усмешкой и сказал:
— Я отлично понимаю ваши сомнения писателя, друг мой. Не буду отрицать, что в моих идеях больше воображения, чем обоснованности, но это единственный инструмент, каким мы располагаем. Сейчас я могу уверить вас лишь в том, что Богарт работает не в интересах израильского правосудия. Адольф Эйхман является мертвецом уже с момента его ареста, и в связи с этим никто, находящийся в здравом уме, не возьмет на себя заботу собирать доказательства для трибунала, который в них не нуждается. Если дело обстоит таким образом, то сильно сомневаюсь, что полиция в состоянии сделать что-либо. Скорее, как мне кажется, рукопись имела для барона какое-то личное значение, она служит оправданием для кого-то, кто мог бы использовать ее, когда старика уже не будет.
Для меня являлось слабым успокоением сознание того, что Коссини имел хоть какие-то конкретные обоснования своих идей, но эти факты, как и выдвинутые на их основе гипотезы, неизбежно вели нас к пропасти, на дне которой нас ожидал чудовищно разинутый рот Богарта. Я продолжал убеждать себя в том, что смерть Фрестера могла быть случайностью, но это не избавляло меня от ощущения чего-то, что угрожало нам из-за поворота. Несмотря ни на что, Коссини был прав: в сложившихся обстоятельствах было лучше грешить подозрительностью или держаться за предсказания. Только таким образом мы могли сохранить некоторую надежду на то, что создатель наших невзгод барон Блок-Чижевски оставил нам в наследство хоть какое-то оружие для защиты.