Заслышали горны не только на стенах Белого Замка, но и в Русалочьем Причале. Пока суетливый управляющий готовился к приему Его Величества, неудержимая детвора деревушки первая посыпала из домов навстречу королевской процессии. За детишками беспорядочно выбегали родители, пытаясь догнать своих чад и вразумить не соваться под копыта и колеса прекрасной кареты. Очень быстро толпу дополнили молодые девушки и парни, смеясь и громко переговариваясь по поводу такого значимого события. Самыми последними на улицу вышло старичьё - они жмурились от летнего солнышка и искали слабыми глазами родных. Кто-то радостно махал, кто-то кричал сердечные приветствия, кто-то просто стоял в окружении близких и смотрел во все глаза, стараясь не упустить ни единого мгновения. И все, абсолютно все присутствующие были взбудоражены.
Наконец карета поравнялась с толпой. Ее золотая бархатная шторка медленно отъехала в сторону, представив деревенским жителям лицезреть добродушное, сдержанно улыбающееся лицо своего Короля, обрамленное огненно-рыжими волосами и чуть более темной, но с толикой проседи густой бородой. Правитель ласково обвел взглядом всех присутствующих, махнул рукой и вновь вернул золотую шторку на место, скрывшись в недрах кареты. Людская толпа взорвалась ликованием - сегодня им улыбался и махал сам Король! Едва ли каждый день такое увидишь здесь, в Русалочьем Причале!
Однако некоторые из жителей рыбацкой деревушки оказались более внимательными, чем прочие. Они заметили не только очи самодержца, улыбающиеся им с отеческой любовью, но и женскую фигуру, закутанную в шаль и как будто бы спрятавшуюся за спиной Короля Ричарда.
Радостный мандраж не спадал с деревенских. Кем же была спутница Короля? Королевой? Но почему она тогда не захотела их поприветствовать вместе со своим возлюбленным мужем? Или Королева сталась больной во время дороги? А может их госпожа на сносях? Так это ж что же, королевский Наследник родится здесь, возле их деревушки? Так может быть и пир затеют, да еще и местных позовут? Вот это было бы развлечение! Примерно такие разговоры теперь стояли на улицах и в каждом домишке Русалочьего причала. Почти в каждом... в одном из них, стоящем в сторонке, на вершине холма, граничащего с лесом, стояла возле окна рыжеволосая женщина и покачивала младенца на руках. Эта девушка тревожно вглядывалась в стоящий напротив замок.
-
Кажется, к нам скоро придут гости... - прошептала она мягко, но глаза ее полыхнули загадочным изумрудным светом.
***
Ранним вечером 31 июля, Король восседал в большой трапезной замка. В правой руке его был зажат золотой кубок, который оставался полным на протяжении вот уже долгого времени. Приставленный виночерпий неловко переминался с ноги на ногу, всей своей позой символизируя бесполезность. Юноша, чей долг был подливать виноградный мед господину, не желавшему пить, явно чувствовал себя не в своей тарелке - его щеки горели пунцовым румянцем, а ко лбу прилипла взмокшая от пота прядь волос.
Король Ричард, вопреки всем тревожным подозрениям своих подчиненных, выглядел вполне здоровым. Его лицо имело прекрасный цвет и полноту. Осанка поражала размахом широких, мужественных плеч. Глаза монарха были чистыми и блестели при свечном освещении. Однако взгляд их, казалось, был совсем не в этой пиршественной зале. Он мерил высоту потолков, перебегал от одного окна к другому и густые брови цвета красного дерева подрагивали и съезжались все ближе к переносице, вторя скрытым от наблюдателя, внутренним умственным процессам их обладателя.
Из полутемной, уютной ниши в восточном крыле трапезной, полилось филигранно-тонкое пение скрипки. Оно взбиралось все выше и выше, все тоньше становился голос инструмента и, замерев на вершине, скрипка сорвалась вниз. Но она не упала. В самом низу, за миг до молчания ее подхватила вторая скрипка, а за ней и третья. Нити их партий вторили друг другу, кружились в вальсе и сплетались в единое, прекрасное полотно. Не будучи одинаковыми и имея различия, они гармонично дополняли звучание друг друга, как умелые танцоры разных планов. Как будто из ниоткуда, материализовавшись из потрескивающего свечного полумрака, запел голос флейты. Слабый, бледный и бестелесный в первые мгновения своего звучания, с каждой нотой он все больше и больше обретал плоть. Он отвоевывал себе первое место в истории, слагаемой до этого одними лишь скрипками. И ему это удалось. Когда пение флейты перешло в надрывную трель, скрипки казались лишь слабыми тенями ее блистательного величия.