— Да, опозорился я основательно, — сказал юноша, пытаясь улыбнуться.
— Ты не так долго там был, — отозвался один из мужчин, — чтоб мы это оценили.
— Жуть что такое, — настаивал Великолепный, стараясь не заплакать.
— Может, вышло бы и очень даже ничего. Бычок-то хороший. Ты был слишком смел, а иногда это глупо. Смелость матадора — она ведь не в безрассудстве, а в стойкости.
В комнату вошла мать, крупная женщина с сильными руками и словно высеченным из скалы лицом.
— Скоро доктор придёт, — сказала она, не глядя на мужчин, но внимательно всматриваясь в сына. Она ждала, что он отзовётся. Тот молчал.
— Разве он тебя не смотрел? — поинтересовался один из мужчин.
Юноша застонал и закашлялся, чтобы скрыть боль.
— Его нет в городе, — объяснила мать, впервые посмотрев на мужчин обвиняющим взглядом.
— Но цирюльник-то о тебе позаботился в медпункте? — выспрашивал мужчина.
— Да, — ответил юноша. — Он сделал всё, что мог.
— Цирюльник — это всего лишь цирюльник, — отрезала мать и вышла из комнаты.
— Ему очень больно, — тихонько сказал Маноло один из мужчин. — Он не подаёт виду, но боли у него сильные.
— Сразу после того, как боднут, больно не бывает, — добавил другой. — Но уж как начнет болеть — это надолго.
Снаружи послышались шаги. Они медленно приближались к двери. Доктор был стар. Он волочил ноги, идя от двери к кровати больного. Вид у него был изнурённый и безучастный. Седая прядь упала на морщинистый лоб, когда он склонился к юноше.
— Ну, как ты? — он улыбнулся и провёл рукой по его лбу. С мужчинами доктор не поздоровался, а Маноло, кажется, и не заметил.
— Цирюльник всё почистил и перевязал, — слабым голосом сказал тот, приподнимаясь на локте и падая обратно на подушки.
Мужчины двинулись к двери.
— Останьтесь, — велел, не глядя, доктор, снимая с постели лёгкое одеяло и шаря в чемоданчике в поисках ножниц. — Я хочу, чтобы сын Оливара посмотрел, как выглядит такая рана. Подойди сюда, — приказал он, и Маноло подошёл ближе. Сердце у него громко билось. — Смотри!
Доктор разрезал повязку и бинты и отвёл их в стороны. Неровный разрыв, похожий на язык пламени, в фут длиной и несколько дюймов глубиной, проходил прямо от колена по бедру вверх. От взгляда на него у Маноло перехватило дыхание.
— Нагнись и посмотри, — продолжал доктор. — Вот это — сгустки крови. Все эти семь оттенков красного — мясо. Мускулы — лиловые. Рана всегда уже там, где входит рог, и шире там, где он выходит. Красота, а не рана!
Маноло отшатнулся; его тошнило. Но голос доктора вернул его к действительности, и звучал он так уверенно и прозаично, что тошнота прошла.
— Мне понадобится твоя помощь, — сказал доктор, всё ещё разглядывая рану, но не прикасаясь к ней. — Хороший, чистый разрыв. Цирюльник хорошо всё проделал. Грязь он удалил, омертвевшие ткани вырезал.
Когда он шёл к умывальнику, ноги у него не дрожали. Он старательно вымыл руки.
Потом положил на тумбочку стерильное полотенце, вынул из чемоданчика инструменты, положил их на полотенце, достал упаковку марлевых бинтов и положил их рядом.
— Подай мне вон те перчатки, — велел он, показывая на пару резиновых перчаток в полиэтиленовом пакете. — Поглядим, какой из тебя санитар, — добавил он. — Открой пакет, не прикасаясь к перчаткам, и подай их мне.
Маноло так и сделал.
Он заворожённо смотрел, как руки доктора уверенно двигались в ране, обследуя её изнутри.
— Рог не задел бедренную кость, — сообщил доктор. — Повезло парню. Сейчас, — объяснил он, обращаясь к Маноло, — я ищу инородные тела: грязь, обломки рога или омертвевшие ткани. Но, как я уже сказал, цирюльник очень хорошо поработал, извлекая всё это из раны. Опасности заражения нет.
С каждым словом и каждым жестом Маноло всё больше восхищался доктором. С подушки не доносилось ни звука. Доктор мягко отвёл глаза от своей работы.
— Он потерял сознание, — сказал он с улыбкой. — Достань пузырёк с нашатырным спиртом, — он кивнул на чемоданчик, — и немного ваты. Ватку намочи и поднеси ему к носу.
Маноло опять подчинился. Когда он открыл пузырёк, сильный запах нашатыря ударил ему в нос и распространился по всей комнате. Он наклонился к юноше и провел ваткой именно там, где надо. Тот закашлялся и отдёрнул голову.
— Хорошо, — отозвался наблюдавший за этим доктор, — шока у него нет. Просто потерял сознание от боли. С ним всё будет в порядке. Удачная оказалась рана. — Его затянутые в перчатки руки указывали на ровную линию разорванной плоти. — Лучшей и пожелать нельзя, если уж обязательно хочешь калечиться. Плохие — это те, где разрывы под разными углами. С такими сплошная морока, они опасны. Но только не подумай, что вот это — пустяки. Это расплата за глупость. И не бычью, а человеческую. Зверя на арену гонят, а человек идёт туда сам.
Доктор закончил обрабатывать рану и принялся её зашивать. Маноло был ему больше не нужен. Он мечтал, чтобы доктор снова велел ему что-нибудь сделать. Глядя на то, как волшебно руки этого человека соединяли разорванную плоть, он думал: то, что делают доктора, что делает сейчас этот доктор, — благороднейшее из человеческих занятий. Возвращать больным здоровье, лечить раненых, спасать умирающих. Вот на такое стоит положить жизнь вместо того, чтобы убивать быков.
— Всё прекрасно заживёт. На этот раз. Но потом-то что? — доктор прошёл к умывальнику и принялся смывать кровь с резиновых перчаток. — Этот парень, — он кивнул на юношу, — продолжит попытки доказать, что хорош на арене. А это не так. Но для него это вопрос чести. Он продолжит попытки, и ему дадут продолжать, потому что он бесстрашен, и зрители знают, что всякий раз, как на афише Великолепный, они увидят, как его поднимают на рога. Но беда не в том, что бывают кровожадные люди. Беда в том, что такие мальчишки ничем другим не хотят заниматься. Я постарел, глядя на выброшенные жизни.
Он подошёл к Маноло и погладил его по голове.
— Мир большой, — ласково произнёс он.
Казалось, он хотел что-то добавить, однако молча сложил свои инструменты в чемоданчик и захлопнул его.
— Спасибо за помощь, — сказал Маноло доктор. Сейчас его голос был усталым. Он снова волочил ноги и, прежде чем дошёл до дверей, опять выглядел очень старым и очень изнурённым.
Идя с мужчинами назад, Маноло решил, что если бы только ему не пришлось становиться тореро, он сделался бы доктором. Он хотел научиться успокаивать боль и страх боли. Вот если бы его отец был доктором, знаменитым врачом матадоров, все бы ждали от него, чтобы и он им стал. И он учился бы изо всех сил. Было бы трудно, но он бы учился чему-то стоящему.
Он колебался, рассказать ли шестерым мужчинам, кем ему хочется стать. Будут ли они его слушать? Он посмотрел на мужчин, шедших рядом и вновь говорящих о том, о чём они говорили постоянно, и понял, что не расскажет. Он тот, кто он есть. Сын матадора, а не доктора. И они ждут, что он будет таким же, как отец.
Неожиданно он вспомнил, что обещал Хуану.
— Тут в Арканхело есть один мальчик, — перебил он их разговор о неловких матадорах, — который станет великим тореро, если ему дадут хотя бы попробовать.
— Кто это, Маноло? Ты?
— Нет. Его зовут Хуан Гарсия.
— Мы никогда о нём не слышали.
— Это сын старого Гарсии?
— Который одно время был бандерильером у твоего отца?
— Да.
— А что с ним?
— Я бы… то есть, я обещал спросить, можно ли ему со мной на тьенту.
— Зачем? Ты что, хочешь, чтобы он с твоим быком сражался?
— Да нет же! — запротестовал Маноло, покраснев. — Но может быть… может быть, граф разрешит ему проделать несколько выпадов… с коровой.