— Дима… — кивнул майор.
— Докладываю. Бабка взяла квартиранта неделю назад. Пришел сам по объявлению и снял комнату, — указал головой на спаленку. — Оплатил проживание за месяц вперед. Где и как он бывал, она не знает, сама работает сторожем на ДСК сутки через трое. Представился студентом, показывал студенческий. Утром пришла с работы и обнаружила на кровати спящую девочку в одежде. Разбудить не смогла, заподозрила неладное и позвонила по ноль-два. Когда вернулась, обнаружила ребенка плачущим. По доброте душевной накормила ее борщом. Лена, — он кивнул на лейтенанта, — говорит, что девочка в порядке, но желателен осмотр в стационаре. Возможно, он давал ей какое-то снотворное.
— Ребенок не выглядит заторможенным, Леонидыч, — вмешался в разговор Степанов. — Смотри, как заливает.
— Да, жизнерадостная…
С улицы послышались звук резко затормозившей машины, топот шагов по двору — и в дом, словно фурия, влетела молодая женщина с красными глазами и почерневшим лицом. Через мгновение она, оттолкнув опера, схватила девочку в охапку, рухнула на колени и в голос зарыдала. Ребенок испугался и тоже заплакал.
Неретин переглянулся с Леной, начавшей успокаивающе гладить обеих по спинам, подошел к женщине и достаточно крепко треснул ее по лопатке ладонью.
— Елизавета Николаевна! Дитя до икоты сейчас напугаете…
Та с трудом взяла себя в руки, еще раз расцеловав девочку.
— Простите, Яков Леонидович!
— Лена, забирай обеих в больницу, — скомандовал он и вернулся в зал. МУРовец тем временем отодвинул молодого опера и на мягких лапах стал опрашивать хозяйку.
Неретин пару минут постоял, послушал — и мотнул головой своему оперу.
— Дима, поехали.
Богемский кобальт
Телефонный звонок раздался около трех часов ночи. Неретин заворочался, тяжело проснулся и сел на диване. Телефон не унимался. Он вздохнул и потянулся за трубкой.
— Слушаю… Еще раз, не расслышал…
На мгновение замерев, майор поднялся, включил мраморную настольную лампу под зеленым стеклом и сел к письменному столу.
— Чем обязан такой чести? — включившись в разговор и мигом проснувшись, он открыл блокнот и взял карандаш.
— Не расслышал, можешь громче говорить? — сказал он, прижав трубку плечом и замер. Недоуменно посмотрел на лампу, блокнот с карандашом, на окно и дверь в зал. Прислушавшись, вдруг резко встал, вновь подхватив телефон, отнес его назад к прикроватной тумбочке, вытащил оттуда свой «макаров» и снял с предохранителя.
— Послушай. Мне много кто и чего обещал. Не ты первый, не ты последний… — он вновь прислушался и, ошарашенно осмотревшись по сторонам, отошел в угол, не сводя глаз с двери. — Да, я понял тебя, приму к сведению… Да, передам обязательно, — майор опять посмотрел на дверь. Положил тяжелую эбонитовую трубку на рычаги старого телефонного аппарата из прошлой жизни, когда еще цифры на диске совмещались с десятью буквами. Потушив свет, прислушался, не выпуская ПМ из руки. Потом открыл дверь, осмотрел зал и пустую спальню жены, кухню, прихожую. Постоял пару минут у закрытой входной двери, прислушиваясь к тишине на лестничной площадке. Осторожно заглянул в дверной глазок.
Вернулся в комнату, не включая свет, чуть отодвинув штору, выглянул на улицу. Потом сел на кровати и задумался.
Домашний кабинет в просторном доме прокурора Ворошиловграда впечатлял в первую очередь своей библиотекой. Книги размещались в сделанных на заказ шкафах с остекленными дверцами. Лишь одна стена с панорамным окном в сад оставалась свободной, но и она была обшита деревом в тон светлой мебели по самый подоконник. Даже шторы были цвета карельской березы. И лишь писаный маслом известный портрет Ленина кисти Наседкина, а может, и не копия, был обрамлен золоченым багетом. Помимо письменного стола в кабинете стоял еще один столик перед диванчиком — и два обтянутых коричневой кожей кресла Морриса перед ним.
В них сидели Неретин и Ривкин. Дородный хозяин в синей олимпийке, спортивных штанах с лампасами и шлепанцах смотрелся на фоне мужчин в костюмах достаточно курьезно.
— Спасибо, что приехали, Борис Маркович! — сказал тот, поставив на стол бутылку «Эгриси», три коньячные рюмки синего чешского хрусталя с золотым орнаментом и блюдце с пластинками нарезанного лимона.
— С добрым утром, товарищи… — разлив коньяк и опрокинув в себя первую, сказал он, так и не закусив. — Должно же в нем быть хоть что-то доброе?!
Мужчины выпили. Профессор из вежливости пососал кружок лимона и положил его себе на рюмку.