— Да. Всем нервы помотал, падла… — сказал хозяин и разлил по рюмкам остатки второй бутылки.
— Ты, майор, не косись, я тебя прикрою… У меня еще пол-ящика грузинского, и пока мы тут не дожуем тему, я вас обоих никуда не отпускаю.
— А что там с музыкой? — благодарно кивнув прокурору, спросил майор.
— А… — засмеялся Ривкин. — «Ржавым тромбоном» в англоязычных странах в шутку называют интимную позу, когда один партнер стоит на коленках, например, на диване, а второй на полу и губами, языком и пальцами стимулирует тому анально-генитальную область.
— Мать его, меня сейчас вырвет… — скривился хозяин.
— Теперь ты понимаешь, Яков Леонидович, как убийца растопил мужское сердце Варшавера?
— Всегда говорил, что гомосексуалисты — нелюди…
— Он не гомик в медицинском понимании термина. Помнишь, охрана говорила, что пакет в суд принесла красивая стройная девушка? Вот… — ответил он на кивок оперативника. — Это одна из его недавних пассий, наверняка. У него просто в голове демонтировано табу на гомосексуальные контакты. Для собаки экскременты не воняют, это просто один из запахов, не несущий отрицательного значения. Так и для Дружина «ржавый тромбон» — просто один из инструментов. Да, по-хорошему, он сам уже превратил себя в «ржавый тромбон» — инструмент своей мести, своей самореализации.
Помолчав и открыв третью бутылку, хозяин особняка спросил Ривкина:
— И когда, по твоим расчетам, он начнет выполнять свои угрозы?
— Мы с майором для него техническая помеха. Меня он, скорее всего, воспринимает как опасную помеху, и если я не отступлюсь, то выполнит свою угрозу, как и сказал. Найти меня в Москве несложно, я публичный человек. Неретина, скорее всего, ненавидит. Преступник не сможет его достать напрямую и понимает это. Поэтому ударит по родне. Когда Яков Леонидович начнет получать по почте по-настоящему окровавленные трусы родных и близких, то его психологическое состояние не позволит ему работать. Но мы здесь приложение, последняя и самая главная мишень — это вы.
— Ну и???
— А все уже… Вас он ударил сегодня ночью…
— Объясни!
— Я отвечу, но вначале сам спрошу. Как у вас сейчас дела на работе и дома?
Прокурор помолчал.
— Ты про это? — указал он на бутылку.
— Нет, в целом…
Тот налил себе и, не чокаясь, одним глотком справился с рюмочкой.
— Мы с женой прожили без малого сорок лет, всяко было, но двое детей, трое внуков… Сейчас мы на грани развода…
— На работе тоже не фонтан, надо понимать?
— Да. Понимать надо. Второй секретарь, судья… Шутка ли?!
— Теперь мое заключение. Без квалифицированной психиатрической помощи вы в течение ближайших месяцев застрелитесь. Это я вам на основании своего сорокалетнего врачебного опыта официально заявляю.
— Да прямо там, нашел дурака!
— Дружин тоже это понимает — и, выждав достаточное время для разгона вашего системного стресса, нажал на спусковой крючок и позвонил вам даже не с угрозой, а с клятвенным обещанием, запустив тем самым ваше состояние в пике, из которого без госпитализации вам не выбраться.
— Ну, то мы посмотрим…
— Руководство в Москве уже рассмотрело ваш вопрос. Решение принято.
— Без меня меня женили?! — удивленно спросил тот.
— Вот смотрите, это совсем просто. Государство — это прежде всего система принуждения, имеющая для этого карательные органы. В стране, пережившей тяжелые периоды своей истории, в каждой семье есть отсидевшие в местах лишения свободы. Нас и так никто не любит. Но тут нашелся человек, открыто бросивший вызов карательной системе и начавший калечить-убивать государевых опричников. Причем не ради искусства, а мстя за чудовищную несправедливость. На чей стороне мнение народа, как считаете?
— Та то понятно, но…
— Простите! — перебил его ученый. — Он уже народный герой. У него уже есть добровольные помощники и осведомители, возможно, даже в ваших структурах. Три области как минимум следят за нашим Робин Гудом. И болеют за него пуще, чем за наших хоккеистов в турнире с канадцами. И государство… — он поднял палец и раздельно, с нажимом продолжил: — Государство ни при каких условиях не позволит ему триумфально завершить свою миссию.