Потом Вера вспомнила всех, кто был ей дорог, — Андрейку, Антонину Ильиничну, Зину, Илью, маленького Илью Ильича, Леокадию-Лёку, коллег по Вышке, Дору Израилевну и еще кое-кого из сослуживцев, даже вечно ворчливого Альтшулера и его безмозглую Веронику — и поблагодарила за них бога. Для всех попросила здоровья и исполнения заветных желаний.
Вот и все, на этом можно было и закончить. Но у нее само собой вырвалось еще одно имя: Коля. Неожиданная встреча месяц назад в ресторане «Прага» все это время не шла у нее из головы. Как он постарел! Куда девался веселый, заводной, уверенный в себе москвич, в которого она когда-то влюбилась? Озорные цыганские глаза потухли, не было больше подкупающей улыбки, лицо осунулось и помрачнело, в волнистых черных волосах уже заметно проступала седина. А ведь ему… Господи, да ему всего тридцать два! Вера попросила у бога удачи и для него.
Из музея Яд ва-Шем Вера и Андрейка вышли с побелевшими лицами. Вера крепко держала сына за руку. Стелла и Шломо так и не решились зайти внутрь, ждали их на лавочке в саду Праведников.
— Ну зачем было тащить туда ребенка? — спросила Стелла, сочувственно глядя на Андрейку.
— Там погибали дети младше его, — сухо ответила Вера. — Пусть знает.
— Мам, ну почему все так ужасно? — спросил он по дороге домой. — За что их так не любят?
— Потому что люди глупы и жестоки. Когда что-то в жизни не ладится, гораздо проще объяснить свои неудачи происками врагов, чем искать причины в себе. Когда евреев изгнали из Палестины, они стали для европейцев универсальным врагом. Им не давали владеть землей, их отовсюду гнали, всячески притесняли. Я хочу, чтоб ты понял, сынок: евреи такие, какими их сделали христиане. Христиане обращались с ними, как мачеха с Золушкой. Вот они и научились выживать.
— А почему… Вот у меня друзья — Петя Щухман и Толя Брук. Я за них бога просил у Стены Плача, как дядя Шломо научил. Но их же никто не притесняет?
— И слава богу. Но у нас в стране тоже много антисемитов. Это люди, которые не любят евреев и возводят на них всякую напраслину, — добавила Вера, не дожидаясь вопроса. — Среди евреев тоже попадаются всякие, но в большинстве своем это прекрасные люди. Мудрецы, философы… врачи, учителя, юристы… И банкиры. — Она улыбнулась при мысли о грозном Альтшулере.
В эту ночь Андрейка никак не мог заснуть.
— Тащи свое одеяло и подушку, — скомандовала Вера и уложила его на своей необъятной кровати.
А через день после экскурсии Вера с сыном вернулись в Москву.
ГЛАВА 16
Непросто было решиться вот так сразу порвать с телевидением, где у него было множество знакомых, приятелей, где у него был, наконец, такой верный друг, как Кла. У него там были обязательства. Но Николай понимал: если уж рвать, так именно сразу.
Ему до смерти надоело «Останкино». Осточертели эти протянувшиеся как кишки, тускло освещенные коридоры, обшарпанные стены, низкие потолки, елозящие под ногой плитки пола, убогие шкафы с незакрывающимися дверцами. Наверное, парижские клошары, спавшие под мостом, и те жили не так нищенски, как останкинский телекомплекс, достроенный наспех к Олимпиаде-80.
Надоели и рекламные студии, оборудованные неизмеримо богаче, чем «Останкино», но от этого не менее тошнотворные. Надоели окружавшие его со всех сторон гигантские, идиотски счастливые лица рекламных персонажей. Надоели прежние приятели, надоел треп ни о чем и вся вообще полууголовная атмосфера рекламного бизнеса.
К счастью, в ожидании грандиозного госзаказа от Звягинцева Николай успел в основном доделать работу, «разгрузил свой портфель», как это называлось. Остались главным образом заявки. Он всем решительно отказал, даже Никите Скалону, просившему создать новую рекламную линейку. Сказал, что уходит работать в театр. Никита не обиделся, даже пожелал удачи.
Удача привалила, да еще какая! Словно кто-то замолвил за него словечко перед богом. Как и советовала Вера, Николай обратился в один из некогда почтенных, но переживающих глубокий кризис театров, и ему неожиданно повезло: очередной режиссер встретил его, как своего спасителя. Режиссеру было поручено ставить спектакль к приходившемуся на 2003 год 180-летию Островского, но у него «горели съемки», куда более интересные ему, чем «Бедность не порок».
— Старик, — сказал он Николаю, мгновенно перейдя на «ты», — текст — полный отстой. Разведи их по кулисам, проследи, чтоб выучили реплики, а я потом вернусь и пройдусь рукой мастера. Бабки пополам. Хотя… какие это бабки? Это слезы. Ну, хорошо, шестьдесят на сорок, идет?