— Like we did last summer, — подсказала Вера.
— А им послышалось «сапоги с лавсаном». Так и пели.
Вера улыбнулась.
— «Сапоги с лавсаном» — это класс! Но «шизгарой» теперь называют любую попсу вообще. В общем, мы друг друга поняли. Не надо ничего запрещать, но было бы здорово, если бы он хоть представление имел, что такое настоящая музыка.
Антонина Ильинична согласилась. Она все-таки научила Андрейку играть на пианино, но не стала мучить его этюдами Черни. У нее был старый советский проигрыватель и виниловые пластинки, она ставила «Времена года» Чайковского, «Детскую» и «Картинки с выставки» Мусоргского, сама играла детские пьесы Моцарта и Шуберта, понемногу рассказывала мальчику об их трагической жизни.
— Бабушка, а почему они все такие несчастные? — спросил Андрейка.
— Когда бог дает талант, он взамен забирает что-то другое, — ответила Антонина Ильинична. — У великих, таких, как Моцарт или Бетховен, он отнимает все.
— Лучше пусть я не буду великим, — решил Андрейка.
— Да, мой золотой, — Антонина Ильинична обняла его. — Лучше будь здоровым и счастливым. Но помни: ни один из них не променял бы свой талант ни на какие блага.
— А почему? — удивился мальчик.
— Потому что талант — самое большое счастье. Даже если ты беден, болен, одинок… Если есть талант, он заменяет все. Идем гулять, засиделись мы с тобой. А то мама нас заругает.
— Нет, бабушка, мама не будет ругать! Мама хорошая!
— Да, родной. Твоя мама лучше всех на свете.
И они шли гулять. Антонина Ильинична боялась отпускать мальчика одного, сидела на лавочке и вязала, пока он гонял с мальчишками в футбол.
Футбол Андрейка обожал. Вера наблюдала за ним, и ее материнское сердце переполнялось гордостью. Его ноги как будто сами собой освоили финты, передачи, остановки, резаные или крученые удары, пасы носком, «щечкой», пяткой… При этом он правильно держал корпус, у него была мгновенная реакция и хорошая спортивная злость, испарявшаяся без следа с концом игры.
«Какой Заваров, какой Беланов! — думала Вера, вспоминая футбольных кумиров своего отрочества. — Вот у нас тут свой Стрельцов подрастает!» Она даже спрашивала себя, не отдать ли Андрейку в спортивную школу, но решила, что не стоит. В спорте царят волчьи нравы. Интриги. Травмы. Допинг. Договорные матчи. Всеобщая грызня. Ей не хотелось, чтобы ее чудный, добрый мальчик стал таким кусачим. Или покусанным.
Ему пришлось быть покусанным, но, слава богу, не в спорте. В канун 1999 года Андрейка нашел в подъезде щенка. Каким-то образом этот уличный доходяга ухитрился проникнуть внутрь через тамбур с кодовыми замками. Он жался к батарее, затравленно озирался и жалобно подвывал. Сразу было ясно: за недолгую, но уже стремительно катящуюся к закату жизнь досталось щенку изрядно. Морда наполовину лысая — с одной стороны шерсть содрана до кожи. Черный глаз на ободранной стороне казался пиратской «заплаткой». Шея кривая. Черный, страшный, был он до невозможности тощ и вонюч.
Андрейка притащил щенка домой. Дома была только Вера, Антонина Ильинична, погуляв с внуком, завела его в подъезд, а сама вышла в соседний магазин докупить в последний момент что-то забытое к Новому году. Увидев щенка, Вера испугалась. Невозможно было смотреть без слез на это драное существо, но… оставить его дома?
— Мы должны спросить у бабушки, — строго сказала Вера, хотя Андрейкины глаза тут же наполнились слезами. — Это ее дом, ей решать.
Вернулась Антонина Ильинична и, увидев черное страшилище, невольно воскликнула:
— Ой, какой шайтан!
— Ау-вау-вау-вау-вауууу! — откликнулся щенок.
— Бабушка, а можно мы его оставим? Ну, бабушка, ну, пожалуйста, можно? — упрашивал Андрейка. — А что такое «шайтан»?
Опять щенок отозвался жалостным воем.
— Может, его так зовут? — предположил мальчик. — Ну, бабушка-а-а-а, ну, пожа-а-а-а-алуйста!
— Андрюша, не смей клянчить! — одернула его Вера.
Но Антонина Ильинична ни в чем не могла отказать любимому внуку.