И, казалось бы, сам мир не пошатнулся, но что есть мир, если не наше о нём представление?
Между тем звук, достигший моего слуха, быстро переставал казаться мне траурным. Я с удивлением смотрел, как на горизонте очертился силуэт в солнечных лучах – быстро приближающийся и неоднородный.
И минуты не прошло, как два дракона приземлились ко мне, один из которых – не по своей воле.
Первым делом я воззрился на молодую фигуру Арегаста. Он пытался подняться и не унизиться передо мной, но второй прибывший крепко держал лапу с его шеей плотно прижатыми к земле. Положение моего сына возмутило меня, но его конвоиром был глава зелёных драконов, мой старый друг и товарищ.
- Меня беспокоит твоё явление, - постарался я выдать только замешательство. – Объясни всё сам или дай объясниться моему сыну.
Помедлив, зелёный дракон приподнял лапу, даруя моему сыну свободу. В бешенстве тот вскочил и бросился на своего противника, но попытки взять реванш были тщетны.
Если бы пыл и натиск могли преодолеть
толстый слой ороговевшей за сотни лет чешуи, мой сын, может, имел бы хоть какие-то шансы. Но ко второму тысячелетию чешуя дракона представляет собой цельную скалу с высеченными на ней рисунками давних битв и сражений, преодолеть которую сложно даже с абелова брюха, не говоря уже о непреодолимой спинной чешуе.
Зелёный дракон стоял почти невозмутимо.
- Пусть сам расскажет, - прогремел он, и эхо до странности оживило это место. – И пусть начнёт с того места, где он сговорился с этой самкой.
- Какой ещё самкой? - вырвалось у меня само собой.
Арегаст прекратил попытки преклонить обидчика и уставился на меня. Смело. Но я мог видеть вину глубоко в его душе. Так глубоко, что он сам мог ещё не успеть её почувствовать.
- Её зовут Верейна, - бросил сын. – Она моя.
Сказанному удивился, казалось, даже сам зелёный дракон. В чём бы не было тут дело, он явно даже не подозревал, как далеко зашёл обвиняемый.
- Твоя? Верейна? Это что, человечья самка?
- Она магичка, - неохотно поправил Арегаст, тяжело сопя.
Видно было, что он начинал жалеть о сказанном.
- Объяснись.
Подозрения уже начали тревожить меня.
Мой сын рос чрезмерно доверчивым, и было естественно ждать от него всяких глупостей.
Но связаться с людьми.
Разве не рассказывал я ему, как люди предали нас, убивали, а из наших костей делали украшения?
- Я люблю её, - твёрдым и мрачным тоном признался Арегаст.
Когда последний раз во мне пробуждались чувства?
Я помню день, когда в ярости убил людского короля, а потом эмоции во мне заснули навсегда. Мне так казалось. Сейчас я понимаю, что мой гнев по-прежнему ничто не мог решить.
Мне необязательно было запрещать Арегасту встречи с его самкой. Очень скоро она умерла бы сама – людской век короток, им в этом повезло.
Но хрупкая гармония во мне пала с тем позором, которым покрыл наш род мой сын. Любовь к нему больше не держит меня в этом обречённом мире. И моя злость была последней агонией униженной души.
С того момента прошло совсем немного времени.
Возможно, пара дней.
Таргданомис вернулась с Вороньего пика, проведя на нём гораздо меньше времени, чем обычно. Будить Гариена, засыпающего каждые одиннадцать месяцев, редко было занятием на пару дней.
- «В этот раз Гариен не спал», - прошептала она мне тревожно.
– «Он искал опоры. Его природа замешана на геометрии даже больше, чем наша. Он проверял не только наш мир, но всё равно никого не находил. Все мертвы. Я пыталась заговорить, но он издал вопль, который едва не убил меня.
Гариен жив, Истандагар, но его рассудок навсегда заволокла тьма.
Он обезумел».
Я пытался расспросить Таргданомис, пока не понял, что она меня не слышит. И ничто больше не сможет услышать.
Кажется, я летел на Вороний пик.
Хотя зачем мне там быть?
Зачем мне вообще где-то быть?
Я чувствовал себя духом, бестелесным и не имеющим ни «здесь», ни «сейчас».
Да и что имеющим?
Из всего только лишь один вопрос «зачем?».
И я вспомнил на него ответ. Вспомнил как раз в тот момент, когда моё сердце разорвал полный одиночества и отчаяния крик нашего создателя.