К вечеру вонь от мертвых тел стала уже невыносимой, и в небе над полем битвы к этому времени уже кружили огромные стаи падальщиков, привлеченных запахом мертвечины. Солнце высушило грязь, превратившуюся за день в непробиваемую броню, и от вчерашних осадков не осталось ни капли. К вечеру следующего дня, когда запах уже не просто выбивал слезу, но и мешал дышать, в ночное небо Сардайской пустыни поднялись клубы жирного черного дыма, и тьма вспыхнула десятками костров, в которых души павших очищались от оков бренной плоти. Кто-то говорит, что в пламени погребального костра можно разглядеть ускользающую в Чертоги душу. Я же, среди тысяч не разглядел и одной. И почему-то мне кажется, что причиной тому стал отнюдь не жирный вонючий дым, закрывший собой всё небо до самого горизонта.
Оставшиеся в живых инквизиторы полукругом собрались вокруг Августина, который нараспев читал отходную молитву. Голос у него был хриплый, но сильный, разносящийся по округе, казалось, на многие мили. Все остальные скорбно молчали, в особенности восемь сотен бывших воинов Гордиана, с опасением поглядывающих на обезображенные стервятниками лица своих командиров, единственных, кому Цикута отказал в последней милости. После Первого инквизитора молитву подхватили и остальные, но вышло как-то не очень: тихо и вразнобой, будто шелест опавшей листвы. Настроение было подавленным у всех, кроме уштаров, обошедшихся малой кровью, и мне сложно было представить, как Августин собирается вести этих людей дальше, обещая еще большие жертвы. Но ему, вероятно, было не до этого: почерневшее лицо его горело фанатичным огнем еще более ярким, чем погребальные костры. Когда всё закончилось, я всё-таки решился подойти к нему, оставшемуся одиноко стоять посреди пепелища.
- На твоём лице видны нехорошие мысли, - не повернувшись даже в мою сторону, тихо произнес Августин, - тебя терзают сомнения? Думаешь ли ты, что все эти смерти были напрасны?
- Наше воинство только увеличилось.
- Я рассчитывал на большее. Антартес, к сожалению, не всем явил свою волю.
- В пылу битвы, особенно, когда вокруг кружит уштарская конница, узреть его волю, наверное, не так просто.
- Я слышу в твоих словах насмешку.
- В твоём новом войске царят упаднические настроения, и это видно даже невооруженным взглядом. Все, кто был предан тебе, и кто составлял костяк былой мощи, погибли, а вместо них пришли варвары-федераты и перебежчики, пострашившиеся смерти. Я просто высказываю свои опасения по поводу...
- Не так давно я уже говорил тебе: всё предопределено Им еще задолго до того, как мы родим в своей голове очередной план касательно будущих действий. Да, в этой битве мы сломали хребет армии ордена, собранной, вероятно, из остатков гарнизонов и списанных ветеранов, но иного пути попросту не было. Когда война закончится, вернувшиеся воины закроют эти бреши. Зато сейчас попросту не найдется силы, способной остановить нас, и всё, что нам остается - пойти и навести окончательный порядок, поразить сердце гидры, пока у нее не отросли её головы. Дорога на Стаферос наконец свободна.
- А ты не думал, что имперским наместникам не придется по вкусу нахождение на их землях федератов? Если так, уштары не пройдут к столице. А те, кто прежде сражался за Гордиана, вполне могут снова поменять свои убеждения. Тогда у тебя останется только три десятка человек, половина из которых - раненые.
- Ты слишком плохо разбираешься в сложившейся политической ситуации, чтобы делать такие выводы. Скоро мы объединимся с силами приората Соломона и нашими сторонниками из тех частей инквизиции, что не ушли за фронт.
- А как ты планируешь привести к ответу членов совета из капитула Стафероса? Разве император допустит его штурм прямо посреди столицы?
Вместо ответа Августин только улыбнулся, повернув ко мне взгляд своего единственного здорового глаза.
- Я вижу, тебя терзают сомнения, и это нормально. Но ты слишком долго копишь свои вопросы, пренебрегая моим доверием, и в собственных умозаключениях успеваешь уйти слишком далеко, позволяя росткам этих сомнений прорости и дать обильный урожай.