- У меня еще столько вопросов, но время наше, боюсь, уже истекло.
- Убей меня, убей прежде, чем палачи вернутся в камеру. Просто дай мне одно из звеньев, - Трифон покосился на золотой браслет на моей руке, - ночью я вдохну его и, надеюсь, уже не выдохну.
- Ты уверен, что сможешь сделать это?
- Мне нечего терять. Я прекрасно понимаю, что просто так ты убить меня не сможешь, а если к утру обнаружат мое бездыханное тело, никто и не подумает, будто в Чертоги мне отправиться помог кто-то, кроме палача.
Я молча кивнул и, отстегнув самое крупное из звеньев, положил его Трифону в рот. Сумасшедшая улыбка тут же расчертила его лицо. Не став больше задавать вопросов, я покинул камеру. Своего бывшего наставника я видел в последний раз.
***
Я уже говорил, что Августин был великим человеком своего времени? Несомненно. А великие свершения, как правило, выстроены на большой крови. Когда двести тридцать семь признаний оказались подписаны, свершился суд, на котором, казалось, присутствовал почти весь Стаферос. Я всё еще не мог поверить в происходящее. Потребовалось всего пять дней, чтобы двести тридцать семь человек, большая часть из которых даже представить не могла, что жить им осталось всего несколько дней, оказались на костре. В сенате поднялся страшный вой, и каждый день пороги капитула обивали сотни ног, грозящие неминуемой и скорой расправой над Цикутой за тот произвол, который он устроил. Однако весь этот шум не смог предотвратить неизбежного, и десятки пылающих костров осветили небо над Стаферосом, одновременно с криками сотен тех, кто заживо сгорал в их ненасытном пламени.
На седьмой день я смог вырваться из этого безумия, и первым делом направился к брату, который, как оказалось, всё это время ждал моего визита.
На этот раз он был совершенно трезв, и глаза его, обыкновенно залитые дурманом, лихорадочно блестели. В них можно многое было прочесть, начиная с удивления и заканчивая яростью, и вся эта гамма эмоций в тот час оказалась обращена на меня, будто это я устроил показательную экзекуцию, отправив на костер без суда и следствия без малого две сотни человек.
- Он с ума сошел! Он обезумел! Ты видел? Что он сотворил!
- Вы сами способствовали тому, что сейчас происходит. Неужели ты думал, будто он позволит вот так просто развалить орден?
- Как будто ты сам мог! Не говори мне, что не знал о его планах.
- Я не знал. Но должен был догадаться.
- Ты хоть понимаешь, чем это всё обернется? Нет, не понимаешь. Приоры - не безродные дворняги, которых можно забить палками и бросить в ближайшей канаве, это одни из самых влиятельных людей империи. Когда все отойдут от шока, полетят головы.
Виктор наконец перестал ходить из угла в угол и встретился со мной взглядом. Его лицо показалось мне сильно осунувшимся и каким-то незнакомым.
- Сомневаюсь, что Августин не предусмотрел этого, - спокойно ответил я, - у него наверняка есть какой-то план, согласно которому он и действует.
- Этот его план рушит все наши договоренности. Казнь приоров - это безумие, это... нарушение закона, в конце концов. Когда из Мельката вернутся боевые подразделения ордена, на костер отправится уже сам Августин.
- Значит, у него есть все основания полагать, что этого не произойдет. Почему бы тебе самом, в таком случае, не переговорить с ним о ваших, как ты это сказал, договоренностях. Или ты хочешь, чтобы это сделал кто-то, кто стоит к нему несколько ближе? Тот, кто является залогом дружеских отношений?
- Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.
- Что за договоренности, о которых ты только что говорил?
- Это не твоего ума дело! На кону стоит величие нашего дома, а ты...
- А я об этом ничего не знаю! Если это не моего ума дело, то и разговаривать нам с тобой больше не о чем.
Развернувшись, я направился прочь, но мой расчёт всё-таки оправдался.
- Стой.
В его голосе слышалось столько ярости, что я невольно испугался за свою жизнь. Всё-таки в доме брата были не только слуги, но и личная гвардия, которая по одному слову Виктора могла остановить меня и силой. А учитывая, что брат непонятно сколько времени не принимает свои «целебные зелья», рассчитывать на адекватные действия с его стороны было бы непростительно опасно.
- Прости.
От второго его слово, произнесенное с совершенно противоположной интонацией, оказалось куда более действенным. Я остановился как вкопанный, поскольку никогда прежде не доводилось мне слышать от него ничего подобного. В нашей семье вообще не принято было просить прощения. «Что сделано, то сделано», - как говорила моя любезная матушка. И потому все обиды росли в каждом из нас на протяжении жизни как сталактиты в тёмных пещерах.