- Не волнуйся, я прекрасно знаю, кто стоит за этим маленьким заговором. Малолетние отравители мне совершенно неинтересны. Конечно, пригревать змею у сердца я не буду, и потому освобожу их от службы Антартесу. Но вот исполнителей отпустить я не смогу, с ними, считай, уже покончено.
Цикута повертел перо в руках, начал было укладывать его в своём обычном порядке параллельно краю стола, в строгом согласовании со всеми остальными предметами, но внезапно остановился, будто старая привычка вызвала у него приступ зубной боли.
- До тех пор, пока каждый из нас не займет причитающееся ему место, даю тебе возможность как следует отдохнуть. Тебе немало пришлось пострадать за правое дело, и ты заслужил передышку.
Августин наконец улыбнулся мне тем особым образом, от которого на душе всегда становилось тепло. Но на этот раз улыбка эта вызвала у меня только чувство тревоги. Мне просто необходимо было поговорить с Альвином: боюсь, что-то тут было не так.
На обратном пути, минуя коридоры и лестницы, не замечая ничего вокруг, я будто бы совершенно случайно наткнулся на теперь уже бывших младших дознавателей. В последнюю очередь мне сегодня хотелось рассказать им о том, что я услышал от Цикуты, но деваться было некуда.
- Отстранение от должности - не так уж и плохо, если сравнивать с пытками и сожжением заживо.
Каддарец невесело улыбнулся, будто ожидая какого-нибудь подвоха. На его месте я бы и в самом деле не стал расслабляться, лучше воспользовавшись моим советом, чем оставшись здесь, подвергая себя лишнему риску. Цикута вполне мог скрывать за своими словами совершенно другое, но раз организаторы покушения всё ещё живы, значит, велика вероятность, что таковыми они и будут оставаться.
- Но как же Вит и Игнатий?
Экер, как и всегда, не мог не вмешаться. Чем-то он мне напоминал Августина в своём эгоцентризме. Пусть он не обладал ни умом, ни харизмой, да и вообще ничем другим, чем обладал Цикута, в упорстве этим двоим не было равных.
- С ними всё кончено, брат мой, - Ма̀ксим осторожно положил руки на плечи Экеру, пытаясь увести его прочь, но тот вырвался и со злобой двинулся на меня.
- Это всё из-за тебя! Ты ведь обещал!
- Я ничего не обещал. Кто я такой, по-твоему, чтобы указывать Цикуте, как ему поступать с теми, кто его собирался отравить? Скажи спасибо, что сохранил свою жалкую жизнь.
- Ты - самый настоящий предатель! Ты с самого начала был на его стороне и подговорил меня ничего не говорить Трифону. В результате вначале он вытер об меня ноги, а теперь этот раскольник Цикута вышвырнет меня из ордена.
- В этом виноват только ты один. Сам же выдал меня, а теперь называешь меня предателем.
Не желая более слушать несущиеся на меня проклятия, я пошел прочь, благодаря судьбу за то, что всё наконец закончилось. Даже этот маленький инцидент не мог испортить мне настроение, которое с каждым шагом становилось всё лучше. Впереди, как мне казалось, меня ждало безоблачное будущее, полное неизвестных доселе возможностей. Обо всех «но» я старался попросту не думать.
Глава 19
Доподлинно неизвестно, откуда у тех, кого сегодня принято называть Первыми всадниками, появились мечи, свойства которых иначе как сказочными не назовёшь. Легенды и народная молва говорит одно, но на деле выясняется другое: эти самые первые всадники были обычными офицерами обыкновенного легиона, основавшего Стаферос две сотни лет назад. Не существует ни единой записи о том, что подобное оружие было добыто или во времена Пятой империи или получено в награду или же в качестве подарков, выкупа или чего-нибудь ещё. Мечи эти, больше похожие на артефакты глубокой древности, будто бы возникли из ниоткуда, а те, чьи предки их когда-то раздобыли, либо не имеют ни малейшего понятия об истинной природе происхождения своего наследства, либо хранят его тайну пуще собственной жизни.
Антоний Струла, Жизнеописание престольного града.
Почти год прошел с той поры, когда в дом мой постучался послушник, посланный Трифоном по мою душу с вестью об убийстве Дарбина. Не стало ни Трифона, ни, вероятно, того послушника, да и сам я, наверное, не обошелся без перемен. Глядя теперь в зеркало, не узнавал того беспечного юнца, каким был прежде, хоть повзрослел я всего на один год. Вместо плешивого пушка на подбородке отросла светлая бородка, ушла припухлость щёк, скулы теперь выпирали как два утёса над морской пучиной. На теле изрядно прибавилось шрамов, впрочем, почти незаметных в сравнении с тем, который багровел посреди живота, и при взгляде на который меня каждый раз невольно передёргивало.