Через четыре дня, вместо трех запланированных мы наконец смогли выдвинуться к намеченному месту назначения. И всё это время, пока продолжались сборы, я так и не смог увидеться ни с Альвином, ни с Домнином, ни, тем более, с кем-то из моих немногочисленных приятелей, с которыми мне бы хотелось встретиться до того, как с головой окунуться в навязанную мне новым начальством авантюру. Ночь в термах оказалась последней чертой, за которой кончалась моя свобода. Августин, впрочем, недвусмысленно дал мне понять: либо я неукоснительно следую его правилам и взамен получаю пряник, либо пути наши расходятся, и я продолжаю спокойно себе вести прежний разгульный образ жизни. Само собой, я выбрал первый вариант, хотя и представить себе не мог, как трудно мне впоследствии придется.
***
Всего в этот поход на запад Августин взял с собой помимо каких-то незнакомых мне клириков ещё и десяток боевых братьев, видимо, тех из них, кто прежде составлял некое подобие его личной гвардии. Называть их людьми, пожалуй, было бы не совсем верно, поскольку выращивали их почти так же, как и бойцовских собак, с самого раннего детства прививая им лишь боевые навыки и воспитывая в безоговорочной преданности к ордену и его иерархам. Они были рабами, детьми рабов и внуками рабов, и человеческого в них к завершению обучения оставалось довольно мало: они могли говорить и понимали то, что говорили им. А еще они беспрекословно подчинялись приказам того, чей ранг позволял отдавать им приказы. По крайней мере, так это работало во времена Шестой империи. В последние годы боевые братья стали представлять собой некое подобие личных дружин отдельно взятых персон или даже целых семейных кланов, отстаивающих свои собственные интересы в ордене. На тот же момент дело обстояло еще не так плачевно, и боевые братья значились общей собственностью капитулов, к которым они были приписаны. Каждый из тех, кто был наделен достаточной властью, мог использовать их по собственному усмотрению, разумеется, с письменного разрешения Великого магистра.
Мы двинулись вслед за идущими на запад схолами и, пожалуй, запросто могли бы обогнать боевые подразделения, если бы Августин намеренно не тормозил наше продвижение. Частые остановки в придорожных трактирах, длинные лагерные стоянки и обеденные перерывы задерживали нас достаточно, чтобы держаться в хвосте идущего впереди нас войска, движущегося с большим обозом. Как я ни пытался понять причину этой задержки, неизменно лишь натыкался на простодушные шутки Августина, никак не желавшего делиться со мной своими планами.
- В Авермуле зреют, прямо скажем, нехорошие настроения, и будет лучше, если легионы отойдут подальше к границе к тому времени, как в капитуле объявится наш отряд, - после непродолжительного молчания на четвертый день пути сознался Августин.
- Нехорошие настроения? В ордене? Но...
- Никаких но, - с совершенно искренней улыбкой перебил меня инквизитор.
Я лишь недоуменно раскрыл рот, собравшись было разразиться чередой глупых вопросов, но в итоге решил промолчать, надеясь услышать хоть какие-то подробности. Но Цикута, как и всегда, совершенно не торопился объясняться. В его манере общения, как мне затем предстояло узнать, всегда прослеживалась чёткая схема: зацепить собеседника провоцирующей фразой или поделиться кусочком важной информации, а затем молчать, ожидая реакции. Было в этом что-то очень странное для меня, поскольку такое поведение подходило скорее ребенку, чем умудренному годами мужчине. Возможно, подобным образом он проверял терпение своих собеседников, а может, просто чудил. Так или иначе, лишь сблизившись с ним достаточно, мне удалось перешагнуть этот непонятный барьер недомолвок и постоянных тайн. В тот же момент мне предстояла лишь долгая дорога, полная недопонимания и, мягко говоря, откровенного шока.