Но меня опередили: один из нападавших метнулся к старику так быстро, что я попросту не успел среагировать. Он перескочил через опрокинутый нами стол и выбросил в длинном прыжке свой меч, угодивший Джонасу прямиком в шею. Старик вскрикнул от боли и попытался было отступить, но только бессильно повалился на пол, хрипя и захлебываясь кровью. В полутьме, царившей здесь, я, тем нее менее, совершенно отчетливо увидел лицо того, кто убил старика: блеклое, как у снулой рыбы, отрешенное, похожее на маску. Я запомнил его до мельчайших деталей, начиная с зелёных полуприкрытых глаз и заканчивая недельной щетиной с проплешинами. Время для нас двоих в тот миг будто остановилось. Он не успел окончательно развернуться в мою сторону, не успел поднять щит, поскольку я уже почти настиг его. Кровавая ярость затмила мой рассудок, и я так до сих пор не смог понять, спасло ли это мою жизнь, или едва не свело в могилу. Остался только один враг, но в исступлении своём я совсем позабыл о нём. Ошибка эта едва не стоила мне жизни. Дальнейшие события пронеслись передо мной одной кровавой вспышкой, за которой вскоре пришла чернильная тьма.
Очнулся я от страшной боли в животе. Непонятно, сколько времени прошло, поскольку было всё так же темно. В воздухе стоял невыносимый смрад крови и смерти, и в этих потемках, рассеиваемых лишь отдаленным светом звезд, я смог разглядеть только лежащее неподалёку тело. Ужасно хотелось пить, и во рту чувствовался привкус меди, голова кружилась невыносимо. Каждое мое движение отдавалось страшной болью в рассеченных внутренностях, но я боялся не то чтобы прикасаться к тому месту, где разорванная туника насквозь пропиталась кровью, стекающей теперь на доски пола подо мной, но даже смотреть в ту сторону. В голову лезла только всяческая ерунда, сумбурные сцены то ли из жизни, то ли из снов, и я никак не мог заставить себя преодолеть боль, чтобы хотя бы зажать вспухшую кровоточащую рану куском ткани. Перед глазами упорно вставало лицо убийцы Джонаса, и больше чем себя мне было жалко старика, погибшего за меня. Никогда прежде мне не доводилось ни убивать, ни даже наблюдать за смертью, и разум мой, пораженный зрелищем бойни, вынужденный защищать свою жизнь как никогда прежде, буквально отказывал мне. Очень не хотелось умирать, и волна паники, накрывшая меня с головой, не давала трезво мыслить: я, кажется, что-то кричал и звал на помощь, корчился от боли и отказывался верить в то, что после подобных ран обычно не выживают. Я не хотел смотреть, но всё-таки пришлось: рана оказалась куда хуже, чем я предполагал прежде. Между пальцами упорно продолжали вылезать сизые мотки кишок, никак не желавшие оставаться внутри.
С трудом собрав все оставшиеся во мне силы, я поднялся на ноги, едва не потеряв сознание от боли и ужаса, добрался до кухни и принялся жадно пить из бочки с холодной водой, придерживая вываливающиеся внутренности второй рукой с той же невозмутимостью, с какой дамы обычно придерживают длинные полы одежды, поднимаясь по лестнице. Затем кое-как замотал рану найденным тут же полотенцем, и с трудом опустился на пол, почти моментально потеряв сознание. Перед тем как меня поглотила непроницаемая тьма, я вспомнил о необъятной поварихе, видимо, сбежавшей едва всё началось. Почему-то я очень надеялся на то, что она меня обнаружит и, быть может, позовет гарнизонного лекаря.
Глава 6
На далёком юге Хвилеи путник может увидеть загадочное явление: возвышающуюся до самых небес стену абсолютной черноты, протянувшейся от одного края нашего мира до другого. Никто не знает, что она на самом деле из себя представляет. Кто-то говорит, что за нею начинается царство мёртвых, кто-то, что это врата бездны, через которые в конце времен пройдут полчища демонов, призванных сокрушить человеческий род. Никто из тех, кто уходил во тьму, назад не возвращался. Одно известно точно: тьма эта наступает, и с каждым годом пожирает до пяти футов пустыни. Когда-нибудь, возможно, она поглотит весь мир.
Приор фемы Альбайед Кирилл, История Хвилеи, том 3.