Слуга этот по имени Марций, казался человеком совершенно неприглядным, внешность его запомнить было попросту невозможно, ибо всё в нем было до невозможной степени обычным, и не за что было зацепиться даже самому внимательному глазу. Перед Августином он трясся как лист на холодном зимнем ветру, заикался и прятал взгляд, а Цикута, совершенно непроницаемый с виду, готов был стереть в порошок ни в чём не повинного горевестника, и я буквально ощущал исходящие от него эманации ярости.
- Передай людям команду к сбору.
Я даже не сразу осознал, что фраза эта предназначалась именно мне, поскольку сам совершенно неосознанно сжался в комок, опасаясь удара. Взгляд Цикуты встретился с моим, и казавшиеся будто бы покрытыми пылью зрачки его внезапно блеснули каким-то нечеловеческим светом, заставив меня буквально сорваться с места и броситься исполнять приказ. Лишь пробежав несколько десятков шагов и исчезнув из вида инквизитора, я смог немного перевести дух и унять бешеное сердцебиение. Внутри себя я ощущал неприятное до боли возбуждение, а происходящее вокруг казалось чем-то нереальным. Я слышал каждое слово злосчастного Марция, но никак не мог поверить во всё им сказанное. Выбежав во двор стабулы, сам не зная, зачем, я, по счастью, наткнулся на десятника боевых братьев, переговаривающегося с двумя другими воинами из отряда. Как обычно, я не запомнил его имени, и даже не перекинулся с этим человеком и парой слов за всё время пути, впрочем, с боевыми братьями в то время было не принято церемониться.
- Собирай людей, надевайте брони и будьте готовы в любой момент выдвигаться. Приказ преподобного.
Десятник посмотрел на меня с полным безразличием, но вскоре будто бы опомнился и бегом бросился исполнять. Августина боялись как огня и, в принципе, так же быстро побежали бы выполнять его просьбу принести стакан воды. Меня же боялись, скорее «на всякий случай», поскольку по неведомым никому причинам я оказался его приближенным, а значит, что-то такое во мне инквизитору удалось рассмотреть, от чего следует держаться подальше. Моя обособленность и замкнутость, к тому же, способствовали подобному мнению, поскольку никто не знал, чего от меня можно ожидать.
Я сам, исполнив указание Цикуты, почти бегом направился в свою комнату, собрал свои малочисленные пожитки, достал из чехла любовно мною выбранные, подогнанные точно по размеру доспехи, пришедшиеся бы впору конному лучнику, однако несколько видоизмененные и более универсальные, за которые мне пришлось выложить кругленькую сумму. От панциря я решительно отказался, оставив только металлические наручи, наплечники и кольчугу тонкого плетения, главную ценность комплекта. Всё новое и блестящее, купленное не далее как неделю назад во время посещения одного из городков на пути следования. Убедившись, что отряд уже в сборе, а кони осёдланы, я в полнейшей нерешительности направился к комнате, где Цикута вел приватную беседу с Марцием, остановившись у двери и попытавшись привести сбившееся дыхание в порядок. Но тщетно. Внезапно дверь открылась сама, чуть не разбив мне лицо, и в проеме возникла массивная фигура Августина. Чуть поодаль я заметил сгорбленного и какого-то поникшего Марция, судорожно прижимавшего руки к шее.
- Срочно уходим, - коротко бросил в мою сторону инквизитор, и, оттеснив меня в сторону, скорым шагом направился на выход.
Я посмотрел ему вслед, и хотел было уходить, но взгляд мой, скользнувший по болезненной фигуре Марция, неожиданно остановился на его шее, на которой, когда он убрал от себя руки, отчетливо проступали синюшные следы, как от удушения.
- Ты в порядке?
Вместо ответа тот мелко затряс головой и промычал нечто нечленораздельное, и я счел необходимым оставить бедолагу в покое.
Когда я нагнал Августина, тот уже сидел в седле и раздавал приказы построившемуся немногочисленному воинству. Отряду предстояло разделиться на несколько групп, двум из которых, было велено разыскать приора Соломона и доставить того к Цикуте прежде, чем люди магистра до него доберутся. При себе инквизитор решил оставить всего лишь троих, и как можно скорее выдвигаться к ближайшему союзному капитулу на самой границе фемы Альбайед, находящийся в трехстах милях к югу от Клемноса. Проблема была в том, что придется сделать солидный крюк вокруг древней столицы, и добавить к пути еще около шестидесяти миль по фактически враждебной территории.