Культура, искусство, наука, всё то, что присуще цивилизации, в империи развивалось только в больших городах, гражданам которых никогда не было дело до того, что происходит вокруг. Даже спустя сотни лет после того, как эти города-государства перестали быть самостоятельными владениями, объединение их не слишком сильно что-то изменило. От провинций требовалось лишь снабжать полисы провизией и сырьем, платить дань, всё остальное отдавалось на усмотрение префектов, кроме единственного вопроса, касавшегося дорог и крепостей. Впрочем такое отношение сложилось исторически: империя возрождалась из одних только древних городов, каждый из которых как мог переживал темные времена, но никогда так и не был полностью уничтожен, не считая Клемноса. Тогда как все провинции и фемы бывали разграблены подчистую, и большая часть населения их либо была уничтожена, либо обращена в рабство. И именно поэтому жизнь здесь почти никогда не менялась: селения не превращались в городки, городки не обрастали ни стенами, ни культурой, а в случае вторжения все спешили просто сбежать, укрывшись в ближайшей крепости легиона или городе.
Отчего-то оказалось так, что я, больной и разбитый, совершенно непохожий на себя прежнего, теперь оказался в компании целой банды, состоящей из кочующих попрошаек, воров и плутов, держащих путь, как и я, в стольный город. Женщину, которой я оказался обязан жизнью, звали Авророй, но среди своих она была Мамашей Авой. Подростки же в самом деле не были её детьми, а только ими притворялись. Были они оба мужского полу и, я очень сильно подозревал, питали к Мамаше совершенно не сыновьи чувства. Всего же в банде этой присутствовало постоянно от двадцати до тридцати человек, но сосчитать их всех мне так и не удалось, поскольку одни то уходили на какое-нибудь дело, то возвращались, то снова пропадали, а на их место приходили другие. Я так и не смог доподлинно узнать, что же стало с моими вещами и Хлыстом, и при каких обстоятельствах моё почти бездыханное тело было списано в мортарий, а из него на кладбище, однако решил не возвращаться на постоялый двор, а вместе со всей этой сворой добраться до Стафероса, а оттуда уже послать доверенных людей для наведения порядка. В тот момент идея проникнуть в столицу под видом бродяги казалась мне верхом шпионской мысли, и я даже одно время намеревался заручиться их поддержкой, дабы потом использовать бродяг в собственной агентурной сети. Отчасти это мне даже удалось, однако для этого мне пришлось впоследствии проделать большую работу, в особенности над собой и собственным представлением мира. Родившись, и прожив первые свои шестнадцать лет, я обнаружил с удивлением для себя, что мир на самом деле представляет собой нечто совершенно иное, чем я себе воображал, что он гораздо, гораздо сложнее. Я мог с легкостью потратить за раз столько денег, сколько за всю жизнь бы не заработал какой-нибудь сапожник, носильщик или переписчик, и потому совершенно не знал цену деньгам. Я никогда не испытывал ни нужды ни голода ни холода, не знал, что существует боль, от которой не скрыться с помощью макового молока, боль, которая пожирает человека день за днем, как это было со мной в Демберге и здесь, под Стаферосом. Я знал много всего, но слишком поверхностно, и потому столкновение с бытом простых людей стало для меня неожиданностью, и всё во мне выдавало чужака, представителя совершенно иного мира, недостижимого для простых смертных.
Бродяги, с которыми я связался, отлично знали, что я не их роду: моя походка, манера держать себя и даже слова, которые я использовал, при всех моих усилиях подражать этому окружению, вызывали у них лишь недоумение. Я был всё еще скован болезнью, молчалив до крайности и замкнут в себе, и одна лишь только Ава заботилась обо мне, будто чувствуя теперь некую ответственность за мою жизнь.