Я почти наощупь двинулся к двери, держась одной рукой за исчезающую во мраке стену, источающую влагу, будто я находился в глубоком подземелье, а не на третьем этаже одной из казарменных башен. Всё здесь теперь казалось совершенно чужим, хотя с момента моего последнего здесь появления прошло только чуть больше полугода. Всё вызывало отвращение, и хотелось лишь одного: поскорее убраться отсюда, оказаться в тепле и сухости. Уже нельзя было сказать, сухая ли на мне одежда, и не от нее ли теперь исходит вся эта гнилостная вонь.
Нащупав шершавую, но всё-таки не отсыревшую еще поверхность двери, я собрался было начать барабанить в нее кулаком, привлекая внимание своих тюремщиков, но от первого же удара створка чуть отошла. За ней клубилась такая тьма, что я не смог разглядеть и первой ступеньки винтовой лестницы, уходящей наверх. Не горело ни одного факела или свечи, не было видно и слышно ни единой живой души. Всё так отчётливо напоминало мой недавний сон, что я даже провел ладонью по лицу, надеясь удостовериться в нереальности происходящего. Всё те же ощущения, никакой разницы. Можно ли её почувствовать, а самое главное, распознать, когда находишься во власти сновидений? Ответа на этот вопрос я не знал. Сны наши, как правило, расплывчаты, поскольку мы находимся всего лишь во власти собственного воображения, не способного нарисовать перед нами сколько либо правдоподобную картину. Всё дело в мелочах. Но в этой непроглядной тьме невозможно было разглядеть даже собственных рук. И страх, вызванный этой неизвестностью, ощущался совершенно реально.
Переборов себя, я сделал первый шаг за дверь, остановившись у порога, будто на границе света и тьмы, а скорее, ночи и непроглядной бездны, где терялись очертания даже собственной личности. Я не мог даже почувствовать здесь движения своих рук и ног, будто тело у меня отняли, и всё, что мне оставалось - полагаться на отдалённые ощущения, также притупленные этой тьмой. Очень медленно, держась за холодные камни стен, я принялся спускаться вниз, поначалу вслушиваясь в каждый шорох, издаваемый собственными шагами. Зрение моё так и не смогло привыкнуть к черноте вокруг, и я всё больше убеждался в нереальности происходящего. Вначале, по моим подсчетам, я спустился на три этажа вниз, и уже должен был очутиться у выхода, подумав, что просто запутался в пространстве. Но когда количество ступеней перевалило уже все мысленные пределы, страх, понемногу отступивший с тех пор, как я оказался за дверью, ледяной змеёй обвился вокруг сердца, сдавив его изо всех сил. В панике я вначале понесся вниз, позабыв про осторожность, а потом, когда осознание опасности такого перемещения вслепую пересилило страх, развернулся и бросился уже наверх. Спустя пару сотен ступеней сердце стало биться так гулко, что мне уже начало казаться, будто оно разорвется, и я умру на месте. Боль была такой сильной, что я уже просто не мог бежать дальше, обессиленно опустившись на ступени злосчастной лестницы, пытаясь хоть немного отдышаться. Пот застил глаза, которые и так ничего не видели, и дрожащими от напряжения пальцами я пытался протереть их, лишь усиливая жжение. Мне стало казаться, будто это не темнота вокруг лишала меня зрения, а я и в самом деле ослеп. Может, все воспоминания этого дня - лишь сон, а Трифон, схватив меня, приказал ослепить и бросить в темницу? Но я не чувствовал боли от прикосновений, никаких повреждений кожи вокруг. Глаза мои смотрят, но не видят. Из-за накатившего на меня ужаса, я никак не мог понять, где сейчас нахожусь. Лестница казалась бесконечным, уходящим в бездну лабиринтом, откуда никогда не найти выхода, единственный путь из которого - смерть.