Память может подводить меня, но сердце – никогда. Последним в тот день мы посмотрели, а вернее будет сказать послушали, чарующие звуки гидравлоса[36] – водяного органа, ставшего, как я потом узнал, весьма популярным по всей империи. Иметь его стало признаком благородства манер и увлечений при дворах состоятельной публики.
Очередное творение Герона, гидравлос словно был гением создателя материализован из того царства идей, о котором писал в своих трудах Платон. Волшебные звуки его возносили душу в чертоги абстрактных идеалов.
Впрочем, мое сравнение и упоминание Платона Галену совершенно не понравились, он нашел их лишенными изящества и смысла, попросив до поры оставить рассуждения и не посягать на платонизм, в котором я прямо сейчас решительно ничего не смыслю.
Я не обиделся на моего горячего друга и не стал спорить. О чем совершенно с тех пор не жалею, ведь именно благодаря скромному благоразумию моей сдержанности мы насладились бесподобной музыкой. А ее универсальный язык споров не вызвал и был признан прекрасным единогласно.
***
Как-то раз я застал Галена фильтрующим воду через хитрую систему небольших, аккуратно сшитых ситечек. Он увидел меня и кивнул, задумчивый, напряженный и непривычно молчаливый. Какое-то время я наблюдал за его странными, похожими на загадочный ритуал действиями. Он перекладывал ткани так и эдак, проливая через них воду, журчащую о дно глиняных горшков. Вокруг бегала пара старых плешивых псов, привлечённых оставленной кем-то свиной костью.
– В Александрии я видел, как некоторые египетские крестьяне фильтруют и охлаждают свою воду – неспешно начал Гален, не прерывая своих упражнений. – Грязную, нильскую воду. Предварительно нагрев, они переливают ее в глиняные сосуды сквозь тонкое ситечко, как я сейчас, чтобы вся грязь и личинки остались сверху. Даже столь маленькие, что наш глаз совсем не может различить их – как ни щурься. Потом эти горшки привязывают к воротам или чему-то подобному, чтобы вывесить против ветра на ночь. Так вода остынет. А утром, еще до восхода солнца, крестьяне ставят их на прохладную землю и обкладывают весь кувшин листьями латука, или винограда, чтобы сохранить этот холод.
Гален снова надолго замолчал. Вода булькала, переливаясь между горшками.
– А сейчас, Квинт, прости – мне бросили вызов гвинейские черви. Хотя этот болван и, похоже, вся Александрия думают, что его прокляли боги и сделать уже ничего нельзя. Ну а я? Я хочу доказать им обратное!
С последними словами, произнесенными несколько напыщенно, Гален отвернулся от меня и продолжил свои таинственные действия. Время от времени он хмыкал, покусывал стило и что-то записывал на лежащем рядом папирусном свитке.
***
Как-то раз, на утренних занятиях, Гален подошел ко мне и пригласил вечером, когда солнце начнет опускаться к морю, встретиться с ним у Фаросского маяка. На все мои расспросы о том как мы попадем туда, куда допускают лишь специальную группу рабов, день и ночь таскающих на вершину дрова – он лишь таинственно улыбался и хранил необычное для себя молчание.
По окончании занятий в Мусейоне, я вышел в сторону маяка – путь предстоял не близкий. По дороге мне хотелось зайти перекусить в одной из многочисленных таверн на Канопском проспекте.
Маяк – огромный, величественный – один из главных символов Александрии, а кто-то поговаривал, что и одно из чудес Света – виднелся впереди. Его массивная фигура делилась на три части, раскинувшиеся на необъятной, уходящей далеко в море каменной платформе.
Нижняя – самая большая и широкая часть, была похожа на гигантский дом, в сотню шагов длиной, испещрённый окнами в строгом геометрическом порядке. Уровнем выше расположилось основание поменьше. Но таким оно казалось лишь снизу и издалека – будучи рядом, едва ли хватило бы и двух десятков человек, чтобы обхватить его раскинутыми руками.
Еще выше, третьим и самым верхним уровнем, стояла исполинская ротонда, по кругу украшенная колоннами из кварцита – особого камня, который не дает трещин даже в самом жарком пламени. Меж колонн как раз бесновался могучий огонь, зарево которого отблесками отражалось от хитрой системы установленных по кругу зеркал из отполированных медных листов. Свет от этого исполинского костра было видно на десятки миль вокруг. Венчала же ротонду статуя покровителя морей Посейдона, высотой достигавшая роста четырех взрослых мужчин. Но от земли она была так далеко, что ее едва было видно.