До сегодняшнего дня я никогда не был у маяка, да это не приходило в голову – любой, кто родился в Александрии, воспринимал его некой величественной, но естественной частью окружающего город пейзажа. К тому же проход туда, как я уже говорил, не был доступен всякому жителю. Вдруг кто-то решит затушить огонь или подать какие-то сигналы затаившемуся противнику?
К тому же неосторожный посетитель мог бы сломать, или украсть что-то из сложной оптической конструкции зеркал – в любом случае, оставлять маяк без охраны было бы неосмотрительно.
Подходя к маяку, я прошел через пару постов вооруженной стражи, безмолвно пропускавшей меня. Изумленный, я томился в предвкушении, что же такого заготовил Гален и почему так спокойно ведет себя охрана.
Обутые в сандалии, мои ноги ступали по длинной, мощеной булыжниками перемычке, отделяющей остров Фарос от материковой части Александрии.
В непосредственной близости от громадных стен величественного строения я увидел мужчину, облаченного в необычно длинную тунику, скрывающую ноги ниже колена. Поверх нее он был облачен в плотно прилегающий панцирь с изображением рельефа мышц живота и груди – лорика мускулата, как ее называли в римской армии. Такие иногда носили старшие центурионы[37] – я несколько раз видел их в городе, когда командиры из какого-нибудь египетского легиона получали день для отдыха и отправлялись в город за всеми благами и наслаждениями цивилизации, по каким только может истосковаться солдат на службе. Сердцем и не только.
Мужчина также был вооружен – на его правом боку я заметил ножны и рукоять римского гладиуса[38]. Он пристально изучал меня взглядом.
– Я Гай Целизий Руф – главный смотритель Фаросского маяка, – он представился. Его голос был хриплым и мужественным.
– А ты? Ты, должно быть, тот самый Квинт? Мне описали тебя кудрявым юношей среднего роста. Я велел своим людям пропустить такого ко мне, не задавая лишних вопросов.
– Да, Квинт Гельвий Транквилл, рад знакомству! – я смущённо кивнул.
Он протянул мне руку, и мы поздоровались.
– Важность маяка для нашего города такова, что никому не дозволено до особого разрешения подниматься наверх под страхом смерти, бесчестья и пыток. Но, клянусь богом Солнца, Юпитером и Зевсом в придачу – я пропустил бы твоего друга наверх, пусть даже сам император снизошел и запретил бы мне это делать, – горячо вспылил смотритель.
– Гален – великий врач и великий человек! – лицо его озарилось восхищением и восторгом. Было странно видеть столько эмоций на мужественном лице офицера. Он говорил о Галене словно тот был, по меньшей мере, кем-то полулегендарным.
Я глядел на него в растерянности, не понимая, о чем он столь страстно рассказывает.
– Он не поведал тебе о снятом с меня проклятии? Неужели не говорил? — нетерпеливо осведомился смотритель.
Я постарался припомнить, но в памяти всплыл лишь день, когда Гален упражнялся с переливанием воды между какими-то странными горшками. Это было много месяцев назад. Вряд ли это может быть связано, решил я.
– Если не рассказывал – это обязан сделать я! – горячо выпалил смотритель. Ведь иначе, о боги, ты ведь ничего не знаешь о собственном учителе! Ты ведь его ученик, так? Я верно понял?
Я кивнул.
– Почти ежедневно мы обсуждаем самые разные темы, – начал было я, пожав плечами – может быть, он еще просто не успел? А о чем эта история?
– Ах! – Смотритель нетерпеливо махнул на меня рукой. – Гвинейские черви – кажется, так. Дракункулез, да-да – так он это назвал. Ужасно неприятно все это вспоминать, но меня заживо пожирали черви – начал Гай.
Я вздрогнул.
– Копошась под кожей, они выглядели, словно тонкие змеи, поселившиеся по всему моему телу. Да так оно, в сущности, и было! Началось все совершенно внезапно, когда одним утром я заметил, как на моих ногах под кожей что-то шевелится. Я человек из семьи не без имени. Конечно же, стремглав я обратился к лучшим лекарям и жрецам Александрии. Шли недели, прошел месяц. Но тщетно! Они давали мне травы, мази, купали и разминали, воскуряли благовония, пытаясь умастить богов. Даже принесли в жертву белого быка. А в это же самое время черви, словно умиротворенные их бессилием, бурно размножались во мне. С каждым днем их становилось все больше! Они ползали уже и под кожей туловища и даже в моем лице, прогрызая тоннели где-то внутри головы – смотритель скривился, вспоминая пережитое омерзение.
Нелегко было представить, как все это выглядело.
– Я рыдал и выл. Я стирал себе кожу камнями и инструментами, бессильно пытаясь раздавить этих червей. Но ничего не помогало! Скоро приятели и друзья прогнали меня вон, опасаясь, что это может быть заразно. Мои родные, моя семья и мой отец – я видел, как нелегко им это дается. Однако, скрепя сердца, они тоже отвернулись и отреклись от меня. Со мной перестали общаться все, кого я знал. Многие угрожали прогнать из города, если я добровольно не удалюсь. А то и убить, на всякий случай.