Я не разделяю Ваших опасений. Когда я писал, мне казалось, что диалоги внутри художественного текста в одном отношении больше, чем ученые статьи, годятся, для того чтобы передавать научные споры. В статьях автор после разбора многочисленных pro и contra приходит к некоему результату, который он и рисует настолько правдоподобно, насколько это вообще возможно, и который на пути от мысли к печатному слову делается в итоге гораздо более похожим на истину, чем оно есть на самом деле. В диалоге, напротив, участники могут не приходить ни к какому окончательному решению. Здесь никто не обязан произносить последнее слово. Кто из участников спора на самом деле прав, может остаться и нерешенным.
Состояние неопределенности в конце отвечает самому духу научного исследования. Ведь что вообще есть историческая наука, если не бесконечный спор о прошлом, где ни за кем не оставлено права на последнее слово? В противоположность диалогам внутри художественного произведения научная дискуссия ведется по строгим правилам, которые у нас называются «методом исторического исследования». Эти правила включают в себя долгим опытом проверенные условности, касающиеся того, какие аргументы допустимы, а какие нет. Так, к примеру, наша субъективная оценка не считается аргументом при попытке реконструкции того, как оно было на самом деле. Мне может нравиться то или иное чтение, но это еще не означает, что оно правильно.
Когда Андрей, беседуя с разными людьми, воссоздает для себя картину событий, он по сути делает то же самое, что и историк, с той лишь разницей, что его не стесняют рамки научного метода. Не одна научная идея зародилась у меня в голове, пока я размышлял над разговорами, которые он ведет. Эти диалоги дали мне новый материал для статей.
Возможно, где-нибудь ближе к концу, Вы все же прочтете студентам эту главу.
С пожеланиями всего наилучшего,
искренне Ваш,Герд ТайсенГлава VII Иисус – фактор риска?
Я возвращался в Иерусалим, чтобы предстать перед Метилием с докладом. Со смертью Иоанна Крестителя я считал свою миссию законченной. Скоро, как я надеялся, нам с Тимоном и Малхом вновь предстояло продолжить свой путь по Палестине как простым торговцам зерном.
Дорога в Иерусалим ведет резко в гору. Покинув плодородные оазисы Иерихона, путешественник вступает в пустынную горную область. Кругом, куда ни бросишь взгляд, одни потрескавшиеся от солнца и дождей скалы. Из-за жары каждое движение дается с трудом. Но чем ближе вершина, тем больше замечаешь признаки жизни. Все больше зелени виднеется в расщелинах гор. Узкие тропинки прорезают ландшафт – это следы людей. То и дело, отгоняя жару, проносится легкий ветерок. Взгляд с надеждой стремится проникнуть за горизонт: там, по ту сторону гор, совсем другая земля.
И, наконец, вот оно: внизу открывается город. Над темной путаницей улочек и домов парит Храм. Ослепительный солнечный свет разбивается о его камни. Мощный фундамент возносит его вверх. Ряд стройных колонн обегает платформу по периметру. Внутри, в окружении колонн – огромное пространство, так называемый «двор язычников», открытый для всех. Посреди него – внутренний двор храма. Сюда могут входить лишь евреи. Тут находится собственно Храм. Вход в него открыт только для священников. Но даже им запрещается вступать в святая святых – таинственное помещение в самой глубине Храма, куда всего раз в году входит первосвященник, чтобы примирить народ с Богом. И в то же время к нему каждый день устремляются мысли многих людей. Потому что там присутствует Бог Из этого места исходит сила, своей властью направляющая сердце к неведомому центру, которого человеку никогда не увидеть, не услышать, не почувствовать и не испытать.
Я остановился. Всякий раз, как перед моими глазами встает Иерусалим, я чувствую себя так, словно вернулся домой. На губах у меня – песня, которую сочинили наши предки в изгнании. Чем тогда был для них Вавилон, сегодня стал для нас Рим. Чем был тогда плен, сегодня стало угнетение в собственной земле:[86]
«У рек ВавилонскихСидим мы и плачем,Думая о Сионе.На вербах повесили мы наши цитры.Притесняющие нас хотят,Чтобы мы пели для них веселые песни.Но как мы можем петь веселые песни,Если мы – в изгнании?Пусть отсохнет мой язык,Если я забуду тебя,Иерусалим,Если ты, Иерусалим, не будешь мне милееВсех празднеств и радостей!О, Вавилон,Притеснительница!Блажен, кто воздаст тебеЗа то, что ты сделала нам!Блажен, кто возьмет твоих детейИ разобьет их о камень!»Пока римляне распоряжались моей судьбой, я был пленником в собственной стране! Но во мне жила уверенность. Скоро всем неприятностям конец. Разве я не выполнил данного поручения? Разве благодаря Варуху и Хузе не узнал я о ессеях и о Крестителе гораздо больше, чем когда-либо мог надеяться узнать? Что из этого я расскажу римлянам, а что – нет, зависело только от меня. Я был уверен, что смогу сделать правильный выбор. Ни единого слова, которое повредило бы нашей земле, не слетит с моих губ, ни одного-разъединственного словечка! Пребывая в таком расположении духа, я предстал перед Метилием.