«Значит, — размышлял Свинцов, — не только один дальнобойщик — не привидение? Ещё и этот вот пацанчик». Из этого можно смело сделать вывод, что, если он вправит свой вывих и продолжит поиски заданных могилок, то так же впустую потратит время, как и сейчас, когда пытался докричаться до уходящего подростка. Хотя, в темноте трудно определить, что делал подросток в то время, как умолял его Серый, чтобы вернулся: уходил или продолжал стоять на месте. Как тень.
«Кстати, хорошая идея! — осенило вдруг Свинцова. — Не он тень, а весь этот город — тень. Он тень того города, в котором я родился и прожил до того, пока не забрёл в этот. Вот, как правильно, а не то, что этот пацанчик стоит где-то там, словно претворяется моей тенью».
Потом ему пришла в голову новая мысль, что надо зажмуриться и представить себе, что вокруг светло. «Ведь там я как-то перенёсся из ночи в день. Значит, и здесь у меня тоже получится». И Сергей опять зажмурился, а, когда глаза открыл, то сидел уже не возле лестницы, которая спускается в вырытую могилу, а возле фуры того дальнобойщика и видел, как какой-то мальчишка (он был повёрнут к нему спиной, поэтому он мог быть необязательно мальчишкой, а каким-нибудь плюгавеньким типом, но Свинцов почему-то решил, что то был именно мальчишка) держит в руках ножовку и отпиливает ей голову у этого бугая, который вёл «дальнобойщик».
Сергей должен был успеть заползти за огромное колесо фуры, пока этот малец вообразил себе, что он сидит на дереве, а не на чьей-то спине, и отпиливает ветки, и заползти как можно беззвучней, чтоб его не услышали. Но он так опешил от увиденного, что издал непристойный звук (проще говоря, громко испортил воздух) и работающий ножовкой подросток тут же оглянулся.
— Блин! — пропищал этот подросток, — тебе чё, так сильно приспичило вправить свой дурацкий вывих?! Но, только, он у тебя не в ноге, а в мозг е. Там не мог меня подождать? Сейчас бы я допилил эту белиберду, вернулся бы и отремонтировал твою ногу. — То есть, это такая же «детсадовская» отговорка, которую использовал Серёга, когда разговаривал с бомжовским голосом (голосом из воздуха) или с дальнобойщиком: «Я не выкидываю, а закидываю гробы в эту фуру», или «я хотел вернуться к твоим капканам не для того, чтобы затащить эту лестницу в пещеру, а, чтобы помочь тебе высвободиться из капкана».
Пока он произносил свою раздражённую Серёгиной «нетерпеливостью» тираду, Свинцов как можно внимательней всматривался в его лицо. Он видел, что этот подросток похож на него, как зеркальное отражение, но так пристально всматривался, словно пытался найти десять различий; как на тех двух одинаковых карикатурках из журнала «Мурзилка».
— И чё ты уставился?
— А на фиг ты его замочил? — проблеял Серый. — А, погоди, дай я сам догадаюсь! Когда сюда пришёл, то он был уже мёртвый…
— Ага, — передразнил его подросток, — и, как ты ему сказал, голову я не отпиливаю, а «припиливаю» назад, так как она отпиленной была уже до меня.
— Нет, а всё-таки! Ну, что он тебе такого сделал?
— А у тебя голова есть? А то, может, тоже «припилить»!
— Я тебя всё равно не понял.
— А ты помнишь, на кого он орал, когда открыл фуру, чтобы тебя вытащить и взгреть?
— Да я вообще не слышал, что именно орал: какая-то чепуха пьяная.
— Думаешь, что сам с собой ругался? — хохотнул подросток. — Ошибочка! Ругался он на меня.
— Ой… — ещё сильнее опешил Серёга, — он же думал, что ты — это я!