Я не могла понять, как так произошло, что ручной убийца князя Алишера настолько быстро проник в самое сердце Белого дворца. Я еще не успела ничего предпринять, а он уже среди личной гвардии Его Величества! Мне стало дурно при мысли о том, что, возможно, я уже больше ничего не смогу сделать.
— Хорошо, что не пришлось думать, чем его кормить, — доверительно обратился распорядитель к Волку, выглядевшему особенно жутко в черном форменном мундире королевской гвардии с золотыми шевронами и погонами и в белых перчатках. Это не просто волк в овечьей шкуре, это Волк, прикинувшийся благородным сторожевым псом! Мне хотелось закричать, наброситься на убийцу с кулаками, сбежать — но я низко опустила голову и вышла из камеры, подчиняясь приказу следовать за гвардейцем «и чтоб без глупостей».
— В следующий раз сразу ведите проходимцев туда, куда следует, нечего им здесь делать. А то пришли такие с «именем короля»… Именем короля, это, между прочим, секретный объект. И, кстати, я так и думал, что сам король не обрадуется тому, что сюда притащили выродка-гильдийца… — продолжал ворчать на ходу ключник.
Я запнулась на ровном месте, словно получив неожиданный удар в живот. Если бы Волк не держал меня крепко повыше локтя — точно упала бы, не удержав равновесие. Так вот в чем дело. То-то смотрел так презрительно, будто мой вид оскорбляет его лично. Предательство Древней крови ложится несмываемым пятном на тех, кто в нем не повинен — на детей, рожденных вопреки Закону. Я внимательно разглядывала покрытые пылью и пятнами носки собственных сапог, отмеряющих шаги по земляному полу.
Надо же.
Даже спустя тысячу лет находятся люди, для которых нет ничего превыше буквы Закона. «Есть кровь Древняя, а есть кровь Новая — суть человеческой природы в ней. Дитя смешения кровей — несет погибель своему народу», — вроде все прекрасно знают эти две простые строчки, но уже мало кто всерьез задумывается о том, что совершает — ни много ни мало — предательство в глазах Создателя и его самых фанатичных последователей, когда вступает в связь с носителем другой крови. Как это часто случается со словами Создателя, их долго не понимали правильно, что привело к нескольким столетиям жестких преследований тех, кто пошел против Закона — и особенно тех, кто родился с этим клеймом…
— Поменьше болтай, ты, — процедил Волк сквозь зубы. Я подумала, что Желтоглазому тоже не понравилось выражение, выбранное распорядителем. Мои губы чуть дернулись в неком безжизненном подобии улыбки. Из всех присутствующих именно Волк больше всех подходил под это определение — не зря он не смог пропустить мимо ушей оскорбление, обращенное не на него. У меня-то кровь самая чистая, какую только можно найти под луной. Каждая капля моей крови не подлинная, конечно, но зато — копия самого идеального оригинала.
— А что, я не прав? — горячился распорядитель. — Я тут же связался с самим королем и доложил ему, что, мол, шпиона из Ночной гильдии его же собственные гвардейцы притащили туда, где хранятся все запасы… — он запнулся и натужно закашлялся, прочищая горло.
— Ты всем про запасы растрещал уже? — холодно осведомился Волк, замедляя шаг.
Я навострила уши, услышав намек на тайну своего хозяина, но была разочарована. Ничего, кроме сбивчивых извинений от распорядителя, на эту тему больше не услышала. Заверив, что он нем как рыба, бородач закрыл проход в подвальные помещения и уселся за стол, всем своим видом демонстрируя полнейшую немоту, глухоту и погруженность в важные документы учета.
От казематов я шла с большей тяжестью на сердце и тревогой, чем туда. Я могла бы сходу перечислить сотню мест в Белом дворце, где можно без особых предосторожностей прикончить человека и не вызвать никаких подозрений. Мне оставалось только надеяться, что я все еще нужна им живой и желательно невредимой.
— Показывай дорогу к принцессе. У меня для нее сообщение от дяди, — оскалился в притворной улыбке Волк. — И не забудь, что твоя жизнь дороже, чем её благополучие. Будь кралей да помалкивай.
Глава 4. Не читайте до обеда чужие письма
Белый дворец. Около полудня. Первый день весны.
Получить свернутой в трубочку газетой по макушке — не смертельно, если ты не муха, но неожиданно. Особенно, если предварительно просидеть несколько часов за решеткой, будучи уверенным, что жизнь закончилась.
Когда Эсстель развернула газету и принялась с чувством зачитывать куски заметки с первой полосы, я не придумала ничего лучше, чем покаянно повесить голову и не издавать ни звука. На последней фразе Эсстель задохнулась от возмущения и, за неимением нужных слов, еще трижды ударила меня газетой по щекам. По правой, левой и снова по правой.