–А вы, – продолжает Тёмный Властелин, – пытаетесь увильнуть от этого долга? Вам должно быть всё равно что с вашим телом. И вам должно быть отрадно, что вы можете хотя бы что-то сделать, если не сделали в жизни вклада, сделайте его в посмертии! Хотя бы плотью.
Откровенно говоря, с этим гостем можно было и не церемониться. Выбросить его душонку в ничто или напрочь проигнорировать. Но уйдёт этот и придёт следом какой-нибудь вечно голодный вурдалак, будет скулить о том, как ему голодно и как пуст его желудок, будет просить полянку с зайцами, а лучше с оленями, а ещё лучше – чтобы его отправили куда-нибудь на поправку здоровья. А здесь хотя бы что-то новенькое. Усталости не отгоняет, нет, слишком глубоко въелась она, усталость, но хоть что-то интереснее стандартного набора: «дай-накорми-надели».
–Я не против служить умом и телом, тенью и плотью, – заверяет Вильгельм Ламарк, – уверяю вас, но то, как я служу…это же унизительно.
Тьма не знает такого. Унизить можно лишь личность, а тьма стирает личность слабейших, которых, как она давно выяснила со дня сотворения мира – большинство. Именно поэтому во тьме плодится нежить, вурдалаки и мерзость, умеющая лишь поглощать и не заботящаяся об этом. И удивительно видеть в этом вечном кипении того, кто вдруг озаботился в посмертии своим унижением.
–Это унизительно, – продолжает Вильгельм, упрямо склоняя голову, – унизительно! Я владею шестью языками в совершенстве, ещё на трёх могу читать. Я изучал право и закон Божий, я держал каждый пост и теперь я ем сырое мясо? Человечину?
–Что же ты, такой хороший, делаешь здесь? – интересуется Тёмный Властелин.
–Я не был хорошим. Я лгал и творил много дурного, но неужели мой ум, моя память…
–Твоя гордыня, – подсказывает Тёмный Властелин и позволяет на этот раз расхохотаться Паймону.
Тот доволен.
–И гордыня, – Ламар не отрицает. – И всё же…
–Ты не там. Ты тут, передо мной.
–Но это моя плоть! – возмущается призрак. – А если кто узнает? И потом, я ведь знаю, что это я! и стыдно, стыдно!
Тёмный Властелин смотрит и не видит. Стыд? Тьма уничтожает стыд, она обращает его в другие чувства, облачает стыд гневом, словно одеждой, пороком и страстью.
Но этот призрак хранит стыд. Хотя бы в памяти.
–Да не знаешь ты столько языков…– вдруг говорит Тёмный Властелин, как будто это было самое важное.
–Ну не шестью, а четырьмя, – соглашается Ламарк и усмехается. – Говорю же – лгал. Но какое это имеет значение, если я человек?
–Был.
–Остался. Я чувствую, я помню, я знаю своё имя.
Паймон хочет расхохотаться, но Тёмный Властелин не позволяет ему этого. Ему не смешно. Совсем. Впрочем, будет ли ему когда-нибудь по-настоящему смешно? Во тьме есть черта, за которой нет смеха. Смех – величайшее изобретение смертных, нагло украденное тьмой и светом, но не сутью обеих сил, а краешком, и в глубине тьмы и света нет смеха.
Мир начинался со слёз – слёз горя и слёз радости. А ещё с камня.
–Мне надо подумать, – это передышка. Она нужна везде и не только слабым.
Тёмный Властелин прикрывает глаза. Молчите, молчите все, ему нужно подумать! Подумать о том, что определяет человека? Слабость? Смерть? Жизнь? Поступок? Память? Послать этого призрака в ничто – просто и никто его не упрекнёт, но хочется разрешить это дело так, чтобы остаться самому довольным.
Или хотя бы не до конца разочарованным.
Дать покой телу? Да что там от тела осталось? Дат покой тени? Но если послали высшие силы этого Ламарка сюда, значит, им было за что? не просто же так пришло это решение? Не монетку же бросали высшие силы?
Тёмному Властелину хочется видеть во всём смысл, хотя он прекрасно знает, что мир пришёл из бессмыслицы.
Ну хорошо. Есть вариант. Вариант, который ему кажется правильным, и который может быть, его ещё позабавит. Это не станет избавлением, нет, решение тьмы, пославшей Ламарка сюда, будет неоспоримо, но…
–Что ж, ладно, – Тёмный Властелин открывает глаза. На мгновение глазам, привыкшим ко тьме внутренней, становится больно от отблесков свечей его же тронного зала.