–Гнать его, Хозяин? – Паймон не понимает задумчивости господина. По нему всё просто – расхохотаться, да погнать призрака прочь. Или нет – пусть наблюдает за тем, как его тело идёт и вырывает из чужой плоти сердца и жадно поедает их, гонимое бешеным голодом. Стыдно ему, видите ли!
Стыдно! Какая ненужная чушь!
–Господин? – Вильгельм Ламарк нервничает, он знает, у него нет власти здесь. он никто. И будет никем. И он готов к этому, и последнее его желание, то единственное, за что осталось бороться – отсутствие унижений для останков.
Не сразу он решился прийти сюда. Хоть и призраком стал, а всё же – кто пойдёт к трону? Лишь вечно голодный или отчаявшийся. Ламарк видел себя, своё тело, изгаженное смертью и гнилью, поднятое властью тьмы, бредущее слепо вперёд, вырывающее куски мяса из живых тел и жадно поглощающее их тут же остатками зубов.
Это было выше его сил. Он готов был умереть ещё сотню раз, но не видеть, никогда не видеть себя таким униженным и таким ничтожным. И пришёл. И теперь он стоит и ждёт воли тьмы.
–Я принял решение, – Тёмному Властелину нравится смаковать свою власть. Ему нравится медленно раскусывать каждое слово, высасывая из него все соки. Всё зависит от него! Всё сосредоточено в нём! Какое приятно послевкусие!
Если, конечно, удастся забыть о том, что и сам он зависит от кого-то, что нет абсолюта. Только камен и слёзы разве что, в которые уйдёт мир однажды?
Но они не отвечают на мольбы. Зато власть Тёмного Властелина возносится к самим сводам зала в эти мгновения.
–Я даю тебе выбор, Вильгельм Ламарк!
Страшно. Выбор – это всегда страшно.
–И сделать ты должен его сам, и применить то, что выберешь, тоже, – Паймон испуганно вжимается в пол. Он боится выбора. У него его поэтому никогда и не было – всегда был хозяин! Всегда была воля. А тут…самому?
Воистину, Тёмный Властелин! Ужасен и бесконечно беспощаден!
Паймон прячется подальше, старается не смотреть и не видеть. Он ругает свои мысли за сомнение в господине, все сомнения были напрасны – сейчас ему это очевидно, ибо только настоящее чудовище даст выбор, честный выбор!
А Паймон всегда служит чудовищам.
–В красном флаконе покой плоти, – объясняет Тёмный Властелин и перед призраком появляется полупрозрачный флакон с едва различимой краснотой. – Плоти, в которой есть твоя память, которая хранит твоё имя и сколько-то там твоих языков. Ты станешь ничем, но твоя плот не будет больше тебя унижать.
–Четыре, господин, – отвечает Вильгельм, как будто это имеет хоть какое-то значение.
–В чёрном, – продолжает Тёмный Властелин, – жизнь. Твоя тень соединится с твоей плотью. Ты проживёшь тот остаток, который не прожил. Но вернёшься сюда. Тебе выбирать, Вильгельм Ламарк!
Призрак колеблется. Он берёт оба флакона – те также призрачны как и он.
–И я выберу, мой господин, – обещает Ламарк и выплывает из залы.
–Господин! – Паймон. Плача, падает перед троном, – лучше убей меня, убей! Но никогда не заставляй меня выбирать!
Тёмный Властелин усмехается. Усталость накрывает его новой волной, точно тяжёлой петлёй висельника…
–Зови следующего, – велит он и прикрывает глаза, используя этот короткий миг тишины для погружения во внутреннюю тьму.
***
–Агрх-ре-е! – рычит и кашляет мёртвая плоть. Её кривит и разлагает. Если бы Вильгельм Ламарк не был бы призраком, он бы, наверное, уже не выдержал бы этого зрелища. Но ему оставалось смотреть на себя.
Он смотрел и не верил. Неужели этот монстр жрёт плот людей? Неужели поднялся он из могилы? На что такая воля? На что такая насмешка? И почему никто, кроме Ламарка, из других призраков не озаботился тем, насколько это унизительно?
–Это скоро закончится! – крикнул Вильгельм-тень своей плоти.
Плоть подняла на него голову и попыталась прожевать.
Не получилось. Призрака не то что прожевать, даже схватить нельзя. Но плоть расстроилась и попыталась ударить мёртвой рукой по недоступной еде.
–Боже мой, какой позор, какой позор! – простонал Вильгельм-тень. – Ну ты же всегда был разборчив в еде! ты даже хлеба чёрствого ест не мог!
–Агрхе! – ответил Вильгелм-плоть и попытался закусить землёй. Земля ему не понравилась, но она жевалась, и он продолжил зачёрпывать ладонью её комья и отправлять в перепачканный кровью и чем-то зеленым рот.