Магод подвинул монеты по столу.
— Настояла заплатить за плащ, тунику и штаны.
Гетен скрипнул зубами.
— Скажи своей матери, что я сделал, что должен был. Я сражаюсь со своим демоном. Лучше отвлечь ведьму от Урсинума, пусть бьется со мной. Только так я могу помочь воительнице.
Магод встал.
— Ваши самые глупые слова, господин, — он опустил ладони на стол и склонился над Гетеном. — Я сказал не биться с той женщиной. Похоже, битва с магами повредила вам голову.
Гетен потирал шею. Голова гудела, слабость после мавзолея не стала лучше день спустя.
— Я не мог принять ее условия в переговорах. Никто не должен отдавать свободу за мою жалкую магию.
Магод покачал головой.
— Она может помочь вам биться с ведьмой. Вам нужна ее защита. Мы с мамусей видим, как вы ослабели, но не можем помочь. Воительница может, она помогала. Верните ее в Ранит, господин. Пусть поможет биться с врагом.
Было заманчиво, но это привело бы к их смертям.
— Нет. Пусть воительница вернется к королю.
— Она защитила вас от мертвых теневых магов, — настаивал Магод. — Теперь она одна в Хараяне. Что-то дикое прячется в том лесу, даже волки ощущают это.
Гетен ударил кулаками по столу. Утварь и монеты подпрыгнули.
— Хватит! Ты забываешь, что она родилась с мечом в руке. Не недооценивай ее, она может справиться с парой зверей в лесу, — он едва держался, и слуги не помогали. — Я больше не буду слушать о маркграфине Кхары.
Он встал, и садовник отпрянул.
— Ты и твоя мать хорошо служили мне, но я не могу гарантировать вашу безопасность в Раните. Забери зверей в Этериас. Когда все закончится, вернитесь сюда. Если цитадель устроит, Хараян будет ваш.
С такими приказами он вышел из комнаты, игнорируя раскрытый рот Магода от потрясения. Он не мог думать из-за стука в голове и боли в мышцах спины и плеч. Он миновал по две ступеньки за шаг, но когда он добрался до мастерской, он замер и смотрел в сторону лазарета. Вся стая лежала вокруг пустой кровати Галины.
— Вы просите невозможного. Женщина служит Урсинуму, не Раниту. Она не с нами. Она многого от нас просит, — волки смотрели на него. Их не интересовали его аргументы, он назначил их сторожить ее, и они продолжали это делать. — И она дает слишком много себя.
Гетен взял настой из шкафчика. Он вылил немного в чашу, смешал с медовухой и выпил залпом.
— Проклятая женщина. Она платит слишком много, — он смотрел в пустоту. Тепло ее пальцев на его губах оставалось с ним как проклятие. И ее запах — она пахла медовым мылом, кожей и лошадьми. Даже запах оленя не прогнал запах Галины из его памяти.
Гетен вернул настой в шкаф и прошел по комнате. Может, если он возьмет силу всех волков, он сможет пройти в Пустоту и сразиться с Ведьмой инея.
— Это убьет зверей, — и не было гарантии, что их жертва даст желаемый результат. — Нони и Магод правы. Я идиот, — Если он хотел одолеть или даже отвлечь ведьму без помощи Галины, ему придется пожертвовать многими зверями, не только стаей, но и всем Хараяном.
Гетен обошел комнату. Он коснулся стола и коробочек с пряностями, букетиков трав, покачивающихся сверху, маленькие темные бутылочки звякали от прикосновений. Наконец, он опустился на потертый красный диван у окна. Он закрыл глаза. Он сможет ясно думать и сочинить план, когда отдохнет, когда боль ослабнет.
— Я поищу в книгах, — пробормотал он. Должно быть то, что он пропустил.
* * *
Он проснулся во тьме и холоде вечера. Первая мысль была о Галине.
— Она уже пересекла мои чары и покинула Хараян, — за окном Ранит был белым, буря бушевала сильнее и холоднее обычного. Сосульки длиной с его предплечье свисали с карнизов.
Гетен нахмурился. Он не ощутил изменения в чарах.
— Это ничего не значит, — сказал он пустой комнате. — Я не знал, вошла ли она в лес. Откуда мне знать, когда она выйдет? — он встал и потянулся, кривясь от боли, не покинувшей плечи. Но голова уже не так гудела.
Волки не ушли из лазарета.
— Она теперь своя, да? — сказал он, глядя на зверей в ответ. Маркграфиня сражалась с мертвыми магами с яростью хищника. Она откашливала кровь и страх, но билась. Она дала ему больше, чем он ожидал от нее или других королевичей Урсинума.
Он не знал такой женщины, как воительница, и он уже скучал, нравилось ему или нет.
Он потер руками лицо.
— Я сожалею о ее потере, но я слишком люблю жизнь, чтобы звать ее. И она должна быть рада свободе.
Он прошел по комнате и остановился у кровати. Ее платье валялось на одеяле. Гетен протянул руку, но замер. Его пальцы зависли над темно-синим бархатом, а потом задели его. Ткань была холодной без согревающего ее тела Галины.