Пепонго и мибу напрасно распускали слухи о чудовищной жестокости вотсилимов. Да, в хижинах их хранились высушенные головы врагов, но ведь такие же очинаки возили в своих тюках ранталуки, сакхи, айоги и прочие кочевники, хотя никто не называл их за это охотниками за головами. Вотсилимы вступали в сражения и совершали набеги вовсе не ради чужих голов, а как все прочие: из-за земли — пахотных и охотничьих угодий, оружия, скота и домашней утвари. И ежели доводилось им при этом одолеть в честном бою достойного противника, вносили его голову в свой дом не ради хвастовства, а в качестве талисмана, в надежде, что часть его силы и мужества перейдет к ним и их сыновьям. За все время пребывания у диринов Тартунгу ни разу не доводилось ни видеть, ни слышать, чтобы в чьем-то доме хранилась очинака женщины или ребенка. Убийство слабого считалось у них, как и у мибу, деянием постыдным, да и о рабстве они, в отличие от пепонго, имели весьма смутное представление. Попавшие к ним в плен, если их не выкупали или же они не пускались в бега, становились со временем полноправными членами племени, примером чему мог служить Вьябла.
Первые дни Тартунг удивлялся тому, что никто за ним не присматривает, его не запирают, не сажают на цепь: хочешь бежать — пожалуйста. Потому-то, верно, и не бежал. Хотя нет, остался он в поселке диринов из-за того, что стосковался по людям, которые относились к нему совсем иначе, чем пепонго, и ничто здесь не напоминало ему Мертвое озеро, а, напротив, заставляло вспомнить родную Катику. Ну и потому, конечно, что ему хотелось ещё раз взглянуть на Омиру. Услышать её голос. Поболтать с ней. Еще раз увидеть её и вновь перемолвиться словечком…
Ни она, ни другие его сверстники не видели ничего зазорного в том, что он попал в плен. На него поглядывали с доброжелательным интересом и даже уважением — парень, сбежавший от пепонго и не пропавший в Красной пустыне, заслуживал того. Не удивляло никого и внимание, проявляемое к нему Омирой, — в конце концов, именно она обнаружила его и, значит, была больше других при-частна к тому, что он оказался в их селении. И с первого дня, когда его отправили помогать ей заготовлять айу, они чаще всего работали вместе.
Высушенную айу — широколистую траву — местный кузнец добавлял в древесный уголь, для того чтобы выкованные им ножи и наконечники копий получались особенно прочными. После того как они сложили несколько стожков, Омира взяла его с компанией сверстников копать глину для горшков, а потом уже он попросил её показать ему, где водятся птицы с пестрым оперением, из перышек которых Семипалый изготовлял чудесные пояски и ожерелья, высоко ценившиеся женщинами диринов. Помогая ему плести и ставить силки, девчонка рассказала, что сама попала в это селение полгода назад и скоро её, наверно, выкупят. Вотсилимы обменивали или выкупали пленных на Торгу, происходившем в месте впадения в Мджингу Талалы — притока, в верховьях которого стояло селение диринов.
Начавшиеся дожди развели их по хижинам, но чуть только небо прояснилось и Вьябла послал Тар-тунга принести ему водяных орехов, тот отправился к дому вождя, дабы позвать с собой Омиру. К тому времени он уже знал, что самые крупные водяные орехи — излюбленное лакомство Семипалого — растут в самой мелкой, хорошо прогреваемой солнцем заводи, и к ней-то они с Омирой и направились.
Местность вокруг поселка неузнаваемо изменилась после прошедших дождей. Пыльные и жухлые кроны деревьев засияли свежей зеленью, ломкая колючая трава превратилась в пушистый ковер, желтый и сухой приречный тростник зазеленел и украсился перистыми кисточками, а в нем на все лады распевали крохотные пестрые пичуги — тка-чики, вившие гнезда в виде бутылок. Самцы выделялись яркой раскраской: желтогрудые, красно-головые, с золотистыми крапинками на черной блестящей спинке — они не принимали участия в плетении гнезд, и Омира с осуждением назвала их дармоедами.
— Только и, могут чирикать — советы давать и командовать!
— Они не командуют, а развлекают своих подруг пением, — заступился за ткачиков Тартунг, которому тоже хотелось распустить несуществующий хвост, взъерошить перышки и огласить воздух пронзительной радостной трелью.
Добраться до заводи с водяными орехами оказалось не так-то просто. Лужайки превратились в болотца, которые надобно было обходить, выписывая огромные петли, и Омира усомнилась в том, что им вообще удастся подойти к Талале в намеченном Тартунгом месте.
— Уж как-нибудь да подберусь! — заверил он её, не желая признавать, что разумнее было бы попытаться отыскать водяные орехи у высокого берега. Попадались они там реже и вырастали мельче, но зато не пришлось бы тащиться в такую даль и выслушивать насмешки Омиры.
В конце концов он ухитрился отыскать подход к заводи по сухой косе, поросшей густой травой и похожим на папоротник кустарником. Обойдя несколько луж и бочаг стоячей воды, затянутой мелкой водной растительностью ярко-зеленого цвета, они подобрались к облюбованному Тартунгом заливчику.
— Ну, видишь? А ты сомневалась! — гордо изрек он, скидывая сандалии и готовясь лезть в воду. — Сейчас наполним корзины орехами и…
— Смотри не поскользнись! — Омира сделала вид, что хочет столкнуть его в воду, он отшатнулся. Ноги разъехались на предательски-скользкой, влажной земле, и Тартунг позорнейшим образом плюхнулся в заливчик, подняв фонтан брызг.
— Ах так! Ну погоди же! — завопил он и, выбравшись на берег, бросился за Омирой, которая, догадываясь, что мальчишка не преминет обвинить её в собственной неуклюжести, кинулась наутек.
В несколько прыжков он догнал её, и они оба бултыхнулись в лужу. Тартунг отвесил насмешнице звонкий шлепок, она рванула его за ухо, и они покатились по грязи, самозабвенно тузя друг друга, ругаясь и смеясь от избытка чувств. Омира была сильной девчонкой, и ей поначалу удалось даже оседлать Тартунга, но тот вывернулся из-под нее, прижал коленом её ноги, навалился…