Иван все время следовал за ней. Она шла на летучку, пересекая госпитальный двор, – и он попадался ей на пути. Она выходила утром из троллейбуса у ворот госпиталя – и он встречал ее с поклоном. Она принимала родственников больных – и он в это время занимал очередь, входил в кабинет, распахивал окна и впускал целые облака гомонящих птиц – от воробьев и синиц до с трудом маневрировавших в кабинете ворон – и так же в момент выгонял их обратно.
В ночь очередного Галиного дежурства, когда на улице стояли прозрачные июньские сумерки, она пришла в палату к Ивану, взяла его за руку и повела в процедурную. Днем здесь маялись на столах сдающие желудочный сок или получающие очистительные клизмы, теперь было темно и тихо. Галина закрыла дверь в процедурную, повернулась к Ивану и распахнула на себе халат. Иван, впервые увидевший грудь девушки, нацеленную именно на него, другие припухлости и впадины тела, тоже предложенные именно ему, тем не менее знал откуда-то, что с ними сделать: что потрогать, что поцеловать, что раздвинуть и к чему прижаться.
Галя едва ли была более сведущей в плотских забавах. Единственное, что она помогла сделать ему – до того, как плоть вошла в плоть, – избавиться от рвущейся из него наружу спермы. А уже после этого их ласки на процедурном столе были долгими, Ивхав боялся даже на мгновение оторваться от ее тела.
– Спасибо тебе, ты меня спасла, – сказал он ей иссохшими губами, когда птицы начали протыкать голосами ночную тишину.
– Это тебе спасибо. Это ты меня спас.
***
Уже следующим ее рабочим днем Иван бросился ей навстречу у ворот госпиталя, пытаясь обнять. Он едва дождался – целый день прошел с той ночной смены. Хотел даже идти в город в «самоход» – но никто не сказал ему ее адреса.
Но теперь Галя была не просто сдержанна – она в гневе оттолкнула Ивана и оглянулась вокруг: не видел ли кто этого горячечного объятия. Иван понял только, что что-то не так. Но с этого момента все как будто вернулось в то время, когда Галя смотрела сквозь него. Закончились веселые приветствия «отцов» при входе в палату, обмен улыбками, возможность дольше, чем предусматривала методика осмотра, удерживать руки друга. И если она и видела его где-то, – а он старался по-прежнему попадаться ей на пути всюду, она разворачивалась и уходила прочь. Как будто той ночью не началось что-то важное, как Ивану казалось, а, напротив, что-то важное кончилось. Однажды, правда, она сама остановилась, увидев, что он идет ей навстречу.
– Слушай, Иван, я не знаю, как ты делаешь эти фокусы, только не старайся, мне надоело.
– Я не знаю, какие фокусы. Фокусы-покусы.
– Делаешь вид. Сова стучит в окно моей комнаты днем. Белки прыгают из-под ног пачками, я пугаюсь. Поиграли, хватит. Серьезно прошу.
– Я не хотел специально.
– Ага, они сами прискакали. Не мучай животных, Мнвинду, и не мучай себя тоже, не ходи за мной.
– Я не могу.
– Я могу. Понял? Я тебе что-то должна?
– Должна. Ты должна быть со мной как тогда, только все время.
– Так вот. Так не будет. Через неделю тебя комиссуют, поедешь на родину. А я замуж выхожу, понял?
Он понял. Он решил, что вполне может подождать, пока она поживет со своим мужем и поймет, что счастье может прийти к ней только вместе с ним и ни с кем другим. Это он знал точно, осталось подождать, когда она это узнает.
В ближайшую субботу в столовой госпиталя, за составленными столами, накрытыми скатертями с черными больничными штемпелями, уставленными закусками и алкоголем, вместе пахнущими особенно тошнотно, пили за здоровье Галины и Андрея Заргизовых, двух врачей медико-санитарной части гарнизона, молодую семью.
Вороны метались в душе Ивана, сидевшего на лавочке в госпитальном саду в окружении веселой музыки, смеха и криков «горько», долетавших из столовой. Через несколько дней он узнал, что и первая брачная ночь Гали и Андрея тоже была испорчена воронами, только настоящими, садившимися на подоконник спальни квартиры Заргизова один за другим. Каждый, словно любопытствуя, заглядывал в открытую, затянутую сеткой створку окна, прижимаясь к ней горящим глазом плотнее, и, убедившись, что все происходит по плану, взмахивал крыльями и шумно взлетал. Когда на рассвете Андрей встал, чтобы закрыть окно, он увидел, что подоконники дома напротив, его балконы, крыша были черным-черны от сидевших на них черных птиц. Они видели, что он закрывал окно, и подняли страшный гвалт, продолжавшийся до первых звуков оживающего дома.