Оперативники с Петровки прибыли через четверть часа. Это были старые знакомые - те самые, что не так давно навещали Козинцева вместе с новым участковым.
- Ну что, Ярослав Велемирович, опять у вас неприятности? - спросил один из них.
- Представьте себе да, - сказал Козинцев. - Ну скажите хоть вы им! Это же просто невыносимо!
- Непременно скажу, - пообещал оперативник. - Только сначала нам придется осмотреть вашу квартиру.
- Опять?!
- Да. Только более тщательно, чем в прошлый раз. Сержант, зови понятых.
- Как угодно, - обиженно сказал Козинцев и непроизвольно хихикнул.
Пока длился обыск, он под присмотром двух милиционеров сидел на диване в гостиной, развлекая присутствующих чтением избранных мест из поэтического наследия позорно бежавшего Отморозова. Сонные понятые ничего не понимали и испуганно озирались по сторонам. Милиционеры боролись с острым желанием надавать Козинцеву по шее.
Шутки кончились приблизительно через полчаса, когда вся компания милиционеры, оперативники с Петровки, понятые и продолжавший хихикать и нести белиберду Козинцев - вернулась на кухню и приступила к осмотру забитого мясными продуктами холодильника.
Один из оперативников вынимал из морозных недр пакеты и свертки, разворачивал их и демонстрировал присутствующим. Второй в это время составлял опись изъятого. Это была очень странная опись: вместо огнестрельного оружия и ценностей в ней фигурировали такие непривычные вещи, как вырезка, ветчина, мороженые котлеты, балык и прочие мясопродукты. Судя по виду, все они при жизни были коровами и свиньями, но никто не хотел делать выводы до заключения экспертизы. Впрочем, экспертиза экспертизой, но среди понятых были две опытные домохозяйки, да и сами оперативники не относили себя к вегетарианцам: все они видели, что никакой человечиной в холодильнике даже не пахнет. Однако дело следовало довести до конца. Даже если трюк с жертвоприношением и приготовленным из человеческого мяса ритуальным угощением был обыкновенной, хотя и несколько дикой, шуткой, шутника следовало наказать.
Шутник сидел на кухонном табурете, хихикал, читал стихи, потирал ладони и все чаще демонстративно поглядывал на часы. В небольшой кухне было тесно. Развернутые заиндевелые пакеты с мясом уже загромоздили все свободные плоскости вплоть до подоконника, но в объемистом морозильнике их еще оставалось более чем достаточно. Иней таял, собираясь в лужицы. Понятые зевали.
Из холодильника извлекли очередной пакет. Оперативник, составлявший список, достал из папки чистый лист бумаги, чувствуя себя при этом донельзя глупо. Он положил лист перед собой, поместил руку с шариковой ручкой в его левом верхнем углу и поднял скучающее лицо к своему товарищу, готовясь писать дальше.
Извлеченный из холодильника сверток был небольшим и, в отличие от большинства других кульков и свертков, непрозрачным. Верхний его слой представлял собой черный полиэтиленовый пакет, который был удален под невнимательным наблюдением обалдевших от этой тягомотины понятых. Под полиэтиленом оказалась перехваченная шпагатом вощеная бумага. Оперативник развязал шпагат и стал разворачивать бумагу.
Козинцев декламировал стихи, читая их по оставленной Морозовым-Отморозовым бумажке. Один из милиционеров, деликатно отвернувшись в сторонку, устало ковырял в носу.
- Так, - сказал оперативник, развернув бумагу. - Понятые, прошу взглянуть.
Понятые взглянули. Один из них, тот самый мужчина, из квартиры которого Сивакова звонила в милицию, позеленел и зашатался. Его от греха подальше вывели из кухни и прислонили к стене рядом с дверью туалета.
В пакете обнаружилась кисть руки - судя по некоторым признакам, женской, даже девичьей. На указательном пальце поблескивало колечко - то самое, которое, судя по описанию, было на руке последней жертвы маньяка в день ее гибели.
- Козинцев, - тихим, но многообещающим голосом сказал оперативник, посмотрите сюда. Это ваше?
В лице Ярослава Велемировича что-то едва заметно дрогнуло. Он молчал целых четыре секунды.
- Мое при мне, - с оскорбительной вежливостью заявил он и продемонстрировал присутствующим свои ладони с длинными холеными ногтями.
Воспользовавшись этим, второй оперативник на время оставил свой список и защелкнул на запястьях Козинцева стальные браслеты наручников.
- Это произвол, - сказал Козинцев.
- Это не произвол, - с улыбкой, которая не сулила плененному Ярославу Велемировичу ничего хорошего, сказал оперативник. - Произвол начнется потом, когда мы тебя, козла, доставим на место. Вставай, морда, поехали. Нас там уже заждались.
- До свидания, Анна Александровна, - сказал Козинцев Сиваковой, проходя мимо нее в коридоре.
Садясь в милицейскую машину и позже, по дороге в отделение, он нараспев декламировал стихи Отморозова, хихикал и потирал руки, звеня цепочкой наручников.
Глава 11
Полковник Сорокин лично прибыл в отделение милиции, чтобы препроводить задержанного на Петровку, 38. С Козинцева уже сняли первичный допрос, протокол которого полковнику передал дежурный, выглядевший одновременно сонным и взбудораженным. Полковник наискосок пробежал протокол глазами, стараясь дышать через нос, неопределенно хмыкнул и кивнул сержанту, который ждал, чтобы проводить задержанного в камеру.
Задержанный Козинцев сидел на нарах, по-прежнему одетый в длиннополый сюртук, кожаные брюки и тупоносые ботинки, но уже без цепей, перстня, очков, брючного ремня и даже без шнурков. Судя по его виду, настроение у него было бодрое. Когда полковник Сорокин вошел в камеру, задержанный копался у себя в бороде длинными, как у манекенщицы, ногтями и вполголоса картаво напевал: "Мы красные кавалеристы, трам-трам-трам, и нету лучше конника, чем наш Абрам..." Перед полковником сидел самый настоящий псих, и Сорокин даже засомневался: тот ли это человек, за которым он приехал?
Увидев полковника, задержанный страшно обрадовался.
- Здравствуйте, - живо вскакивая с нар и протягивая Сорокину когтистую пятерню, сказал он. - Слава богу, будет с кем поговорить. Я же вижу, вы интеллигентный человек. Вас за что сцапали? Меня, представьте, совершенно ни за что. Шьют, вы не поверите, какой-то каннибализм. Не отделение милиции, а сумасшедший дом! Знаете, у кого-то из западных писателей был такой рассказ, где сумасшедшие вырвались на свободу, захватили лечебницу, посадили весь персонал на свои места, а сами прикинулись врачами и санитарами. И, представьте, никто не заметил подмены! Это наводит на некоторые размышления, правда? Каннибализм, подумать только! Надеюсь, вы не станете бояться меня из-за этого вздора?
Сорокин недовольно пожевал губами. Все-таки это был именно тот человек, ошибка исключалась.
- Успокойтесь, Козинцев, - сказал он сердито и непроизвольно вздохнул. - Хватит ломать комедию.
- А я не Козинцев, - сказал Козинцев. - Действительно, хватит ломать комедию. Знаете, кто я?
- Знаю, - устало сказал Сорокин.
- Врете, не знаете! Я - несчастный Робинзон Крузо. Видите, какая борода? Кстати, а вы кто такой? От вас пахнет коньяком и - ну-ка, ну-ка, позвольте! - да! - пивом! Да вы псих! Опасный маньяк! Вы мешаете коньяк с пивом и после такого коктейля вламываетесь в камеру к одинокому мужчине! Охрана! Охрана!!! Уберите алкоголика!
В камеру заглянул угрюмый сержант.
- Вам помочь? - спросил он у Сорокина.
- Спасибо, сержант, - сказал полковник, - я как-нибудь справлюсь.
- А вы уверены? - лукаво улыбнулся Козинцев. - Учтите, живым я не дамся. А хотите, я вам стихи почитаю?
- Не хочу, - сказал Сорокин.
- Зря. А почему, собственно? Хорошие стихи. Один чокнутый сочинил.
- Один сочинил, другой читает... Я-то не чокнутый, чтобы слушать! В общем, собирайтесь, поедем на Петровку. Концерт окончен, Козинцев.
- Да, - внезапно перестав кривляться, сказал Ярослав Велемирович, похоже на то. Вы не поверите, но я рад этому гораздо больше вашего.
- Ничего удивительного, - буркнул Сорокин и кликнул охрану.
Они вышли на крыльцо вчетвером: усталый и раздраженный Сорокин, притихший наконец Козинцев и двое оперативников. Оперативники были довольны сегодняшним уловом и никак не могли взять в толк, что грызет их начальника. Один из них тащил на буксире прикованного к своему запястью наручниками Козинцева, другой подстраховывал Ярослава Велемировича слева на тот случай, если бы ему вдруг вздумалось побуянить, воспользовавшись в качестве оружия своими великолепными ногтями.