— Изи, да я же ничего такого не сказал! За что ты так со мной?
— Невыносимый мужлан!
— Откуда ты знаешь такие вульгарные слова?!
— Несносный, назойливый, душный, как этот демонайский атриум!
— Во имя святых костей, кто тебе рассказал о таких словах?!
Солнечный свет струился сквозь арочное окно, растянутое на всю дальнюю стену атриума, рассеивался разными цветами и играл на мозаике. Пышные зелёные кроны деревьев качались на ветру, царапая стекло и привлекая внимание живущих в этом необычайном месте людей, а где-то на горизонте в синей дымке виднелись скалистые вершины, полные тайн и не озвученных рассказов. Хотелось любоваться ярким, насыщенным и живым видом, не замечая, что чем дольше вглядываешься в него, тем явственнее замечаешь фальшь — морок, наложенный на их дом.
Выпустив весь свой праведный гнев, Изабелла вернулась на своё место. Кристофер ещё какое-то время потирал ушибленное плечо и ворчал.
— Невыносимый тип, — пробурчала она.
— Этот тип — твой старший брат.
— Фу.
— «Фу» — это ты.
— Как по-взрослому!
— Кто бы говорил!
Цветы в горшках, миловидные кустики на коричневом подоконнике и две высокие пальмы, склонившиеся над полом от веса собственных листьев, насыщали взор, скрашивали скудность и сухость книжных полок, холод каменных полов, а льющийся смех и шелест страниц — тишину, давно желающую вытеснить владельцев и занять их замок. Его белокаменные стены, сложенные из отполированного, в земном мире несуществующего камня всегда казались холодными, далёкими и чужими, несмотря на все попытки жильцов скрасить место, осколком забившееся между реальностей. Завеса была чудным и странным местом.
— Значит, слушать дальше не будешь?
Изабелла отвернулась к окну, подтянув ноги, демонстративно раскрыла учебник, взяла лист и начала писать. Кристофер предположил, что она составляла список рукописей для архива. Его хватило на несколько секунд, а потом достал из нагрудного кармана тёмно-алого жилета пожелтевший от времени свёрнутый листок. Покачал между пальцами и негромко проронил:
— Знаешь, недавно Велон наконец показал мне пророчество.
Спина Изабеллы резко выпрямилась, а пальцы перестали изображать вычерчивания механической ручкой на бумаге.
— Думал рассказать тебе, но если ты так поглощена работой, то и я, пожалуй, тоже пойду займусь чем-нибудь полезным.
— Работой? — она закрыла книгу, пожав плечами. — Не знаю никакой работы.
Чуть наклонившись, с почти плотоядным интересом вперившись взглядом в сложенную бумагу, сестра осторожно поинтересовалась:
— И что там? Какое послание нам оставили боги?
— Послание… — Кристофер развернул пророчество, так просто и буднично записанное на жалком огрызке страницы, точно то самое божество писало второпях, молясь, чтобы мудрые умы разгадали послание и исправили всё то, что они натворили в те чудесные времена. — Хочешь узнать? Прочти.
Воодушевление как рукой сняло. Изабелла закатила глаза, откидываясь на спинку кресла. Всё в ней: хрупкий, стройный и вытянутый силуэт в белой шёлковой рубашке с буфами, тёмно-алых штанах с золотистыми пуговичками на бедрах с рисунком часов, и расслабленная картинная поза с подпёртым ладонью подбородком, книгой на коленке — абсолютно всё резало глаз своей кощунственной схожестью, безжалостным напоминанием, взятым из его прошлого. Ещё молодая, несмышлёная и пылкая, но уже так похожая на их мать, и все эти мелкие детали — они были непомерной платой за то, что эти двое продолжали жить, а их родители давно ушли.
Кристофер поджал губы, но едва ли изменился в лице, которое, по обыкновению, выглядело благодушно, миролюбиво, открыто для окружающих вопреки внутренним метаниям.
— Не могу, ты же знаешь! Не заставляй меня в очередной раз тебя умолять, — взгляд отрешённый, голос почти незаинтересованный. Эмоции Изабеллы метались как флюгер за порывами ветра, быстро, неожиданно. Она то лёгкая как перо, то текучая точно река, то жгучая подобно пламени. — Только одарённые могут читать божьи рукописи.