— За короля Олава! За Нидарос! За Норвегию! — эти громкие и решительные возгласы раздались со стороны добровольного народного ополчения, а удар его был жесток и решителен. Строй хладирцев пал — сузился до размеров шнурка. Те вознамерились бежать, но возможности сделать это уже не представилось — мёртвые падали под ноги ещё живым. Пленных никто не брал. Кровь — за кровь, и кровь — ради крови.
Натиск норвежцев на датчан, находившихся слева от исповедальни, естественным образом ослаб, потому эта часть противника, несущая на руках королеву Тиру — от картины жуткого кровопролития Датчанка лишилась чувств, возымела возможность, наконец, вырваться из предстоящей смертельной ловушки. Датчане ринулись к дверям церкви и миновали их без всякого сопротивления. Неистовым датским мечам ополчение не стало преградой — люди королевы просто смяли его, ударив в спину. Выученные боевые лошади смирно стояли там, где их оставили седоки, и приняли беглецов на свои спины без всякого противления. Тореборг Стейнссон направил кавалькаду по пути, следующему от дворца в нидаросскую гавань — к воротам, занятым хладирцами. Этот путь шёл в обход постоялого двора, и беглецов никто не задержал. Вскоре датский корабль в спешке отошёл от нидаросского берега и направился в открытое море.
Оставшиеся в живых норвежцы вышли, наконец, на свет Божий, свободно покинув место сражения. Израненные, все в своей и чужой крови, с опущенными от усталости руками и уязвленными предательством душами. Хускарлы короля жадно дышали зимним воздухом и неотрывно смотрели в серое небо: они — живы, и это — чудо Господне. Остатки ополченцев и стражников присоединились к ним. Огге Сванссон вывел Альбана Ирландца и Матеуса Познанского из дальнего церковного покоя, спасшего их жизни. Матеус был бледен, губы тряслись, ослабевшими от ужаса руки, тот пытался креститься, но у него это плохо получалась. Казалось, епископу Альбану должно было быть легче, ведь он ничего не видел, но обо всём ему поведали уши и чуткий нос. Ирландца мутило от запаха крови и смерти, а ноги его постоянно запинались о тела павших в церкви воинов — своих и чужих. Но слепец, не в пример Матеусу, держался стойко. Зимняя прохлада освежила его голову, взбодрила тело, и разум вскоре вернулся к епископу.
Никто не пытался глазами встретиться с королём Олавом — подданные считали себя виновными в случившемся и опускали взоры. На глазах же самого короля блестели слёзы отчаяния и ярости. Трюггвасон во всю корил себя за доверчивость датчанам и собственную гордыню — недоверчивость к своим слугам, но это не помогало избавиться от подавленности и полной внутренней опустошенности. Семейный союз, на который Олав возлагал столько надежд не состоялся. Обряд венчания обернулся похоронами. И он, Олав Трюггвасон, опять предоставлен самому себе: как мужчина, как король, как норвежец. А жизнь, как не ряди, коротка.
Люди Гамли Лейвсона, сняв осаду с постоялого двора, вернулись на церковную площадь. Набралось три десятка пленных хладирцев, которые ждали своей участи, а, судя по настроению короля Олава, она не могла быть радостной. Гамли вопросительно глянул на короля, и тот коротко, голосом не приемлющим возражений, бросил:
— Казнить изменников! Сейчас!
Все были рады тому, что Олав перестал выглядеть обиженным мужем, а снова стал народным вождём и королём, горящим желанием праведной мести, что Трюггвасон уже вышел из глубокого оцепенения и может приказывать. Лишь один человек оказался против такого решения. Епископ Альбан спокойным и, оттого крайне убедительным голосом, произнёс:
— Нет, сын мой. Сегодня больше никто не умрёт… Сколько христиан уже покинуло этот свет? — и Альбан указал на двери храма. — Десятки и десятки… А кто их заменит Господу и семьям? Пролитая кровь взывает к душам и разуму вашему. У меня есть решение судьбы пленённых.
Услышав такую дерзость, окружающие замерли в возмущённом недоумении — никто и никогда не смел перечить скорому на расправу королю: все знали, чем это обычно заканчивается. Но в этот раз Олав нехотя выдавил из себя:
— Говори, Ирландец…
Тогда епископ Альбан обернулся в сторону хладирцев, на коленях ждущих немедленной смерти, и сказал так:
— Господь велик и милосерден! А король Олав почитает его заповеди и также милосерден к христианам… Сейчас вас развяжут. И вы уберёте помещение Господнего дома до первозданной чистоты, потом, с благословением Господним, поможете захоронить павших в битве на церковном кладбище. И уже тогда… Примете обряд крещения. Вас отпустят в ваши края, куда вы понесёте свет и слово христианской веры. Вы можете изменить клятве, данной на кресте, но, тогда с вас спросит уже не король Олав, а сам Господь. И то, что сегодня вы остались живы — первый дар Божий. И ещё… Мастер Хаки и Орм Ульфссон тоже должны быть пощажены. Они остаются христианами и их руки не обагрены кровью. Пусть отмолят свой грех и приведут в Божеский вид помещение храма, порушенное и осквернённое сегодняшним сражением. Amen!