— Выбора нет и у меня, отец. Я готов исполнить твою волю, поступить так, как ты уже решил. Если я погибну, у тебя остаётся ещё один сын — мой брат Рёскви, — сказав это, воин встал во весь рост, скрестив руки на груди. Он уже собрался уходить, но отец остановил сына словами:
— Ты не сможешь носить оружие открыто. Меч и нож хорошенько спрячь в своих вещах. Но возьми вот это и надевай под одёжду всегда, — пошарив под столом, ярл вынул из полотняного мешка лёгкий доспех — кожаный панцирь, укреплённый железными пластинами. — Не кольчуга, но службу свою сослужить может. Помогай тебе Господь, сын мой, но о твоей удаче и защите тайно буду молить и старых богов.
Уже на борту корабля, идущего на запад — в сторону выхода Согне-фьорда в открытое море, молодой норвежец понял и осознал, что ему теперь предстоит пережить. Он должен стать и выглядеть другим человеком, в котором нельзя заподозрить бывалого воина. Ему нельзя пользоваться оружием, выполняя отцовский наказ, даже защищая себя или венценосную особу. И в тоже время, нужно было присутствовать везде, видеть и слышать всё, что касается королевской семьи, а откровенничать лишь с единственным во всём королевстве человеком. Никому не жаловаться и ни у кого не просить помощи.
___________________________
«In pascuis virentibus me collocavit, super aquas quietis eduxit me.» — «Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим». /«Сокровищница Давида». Псалом 22(2)/
Глава 2
2. Волк-оборотень появляется вновь. Безмолвный свидетель.
Сумерки нагрянули внезапно. А вслед за ними ночь чёрным туманом окутала Нидарос вместе с с окрестностями, погружая само городище в ночную дрёму, заполняя тьмой просторы лугов и все уголки опустевшего леса. Давно отзвучал последний удар храмового колокола. Один за другим исчезли, растворяясь во тьме, звуки человеческого жилья: голоса хозяев и их детей, звон посуды, разговоры слуг и рабов. Гаснет свет редких лучин и сальных светильников, но продолжает мерцать скудный отсвет догорающих очагов. Ночью здесь так тихо, что редкие отдаленные звуки — голоса людей, собачий лай, скрип дверей и лесных деревьев — слышны, будто они совсем рядом.
И вот теперь сонная ночная тишина целиком поглотила эту землю. Тьма, покой и тишина вокруг… Но вскоре всё изменилось — наступило время хозяйки ночного неба, Луны. Мертвенно-бледный, серебристо-безжизненный свет её разорвал туманный покров ночи, высвечивая тропинки, ведущие от стен Нидароса через спящие луга к величественному и таинственному ночному лесу. Как руками крестьянина, снимающими сноп колосьев с нивы, свет этот выхватил из тьмы дуб, веками стоявший на лесной опушке. Под сенью исполина многие лета нежились, множились, умирали и возрождались целые поколения лесных трав, ягод, цветоносных кустов. И всё это время дуб щедро дарил свои плоды лесному зверью. А люди издревле почитали его как древо Одина — привычный и безотказный порог старой веры, к которому смертные прибегали в надежде на помощь мудрого и могучего, но преданного теперь забвению, бога.
В свете луны женская фигурка, движущаяся к опушке леса, казалась едва различимой, то сливающейся с мраком ночи, то на короткий миг озаряемой лучами ночного светила. Шаги женщины замедлялись на взгорках и ускорялись на спусках лесной тропы, но по порывистой походке и частому дыханию видно было — она спешит. И всё время торопливого пути взволнованная и переполненная ночными страхами Инга, дочь рыбника Лейва Сноррисона и жена Харальда Каллессона, лодочника с пристани, обеими руками бережно прижимая к себе хнычущего ребёнка, завернутого в старый, поношенный, но всё ещё тёплый отцовский плащ, то и дело успокаивала малыша нежным материнским воркованием:
— Милый Рольф, успокойся и не плачь. Мы спешим за помощью к богу моих предков, Одину, к его чудотворному древу. Ты болен уже который день, но молитвы священника Николаса из Франкии не помогли. А вода, которую он называет святой, не возымела силы против твоей болезни. Он же всё время твердил, что нужно верить в силу его бога, Христа и отказаться от веры в старых богов, которая есть грех, а за грехи распятый бог наказывает жестоко. Потерпи, сынок, скоро мы уже придём…