Зайдя в наш дом, я скинула с себя хворост, и пошла, топить печь. Дом был маленькими, большая комната с печью и вторая комната спальня. Но из-за крыши, спальню пришлось забить, поэтому мы ютимся в одной. Мачехе сделали кровать около печи, я же с Мишей в обнимку обычно спим с другой стороны от печи.
Услышав, что мы вернулись, мачеха снова стала что-то про себя ворчать и кряхтеть, что она голодная, и что тут холодно. Кричать на меня она уже не могла не в том положении, но и не хотела, чтобы и вовсе я про нее и забыла. В моем возрасте девушки уже выходят замуж и заводят семью, вот и мачеха моя боится того дня, что и мне надоест такая жизнь, и я вовсе не вернусь сюда, но мне никто не нужен кроме Миши. Он моя радость и отрада, и я поклялась себе, что никогда не выйду замуж, что проведу эту жизнь рядом с Мишей, а когда уже и он вырастет и захочет обрести семью, тогда я уйду в лес, и буду жить одна, как хранительница леса. Такой быт и такие семьи я ненавидела больше всего, рожать и бросать, вот что за всю свою жизнь я увидела от всех семей.
-Вернулась мерзкая чертовка, - услышала ее кряхтливый голос, из-за печи. – Как же ты незгинешь в этом злощастном лесу, кх-кх. – забилась она сильным кашлем.
-Мама… - выскочил вперед Миша, пытаясь загородить ее от меня, напуганный и растерянный.
Для меня мерзкие и ядовитые ее слова, были лишь кряхтением немощной и беспомощной старухи.
-Твоими проклятьями и молитвами я снова тут, и буду возвращаться пака здесь Миша, - сказала я, повернувшись к ней, и встретив ее презрительный взгляд. Ее измученное лицо, и скрюченное все тело, отражали как ей все-таки больно.
Скинув с себя, тяжелую волчью шкуру, и шапку, я распустила свои красные волосы, что были мне до плеч, быстро умывшись в ледяной воде, посмотрела на свое отражение. Худощавое лицо, темные круги под глазами и какая-то вечная усталость, только рядом с Мишей она отступала. И все же мы были так не похожи. Он был таким нежным и милым, а я злой и грубой, словно две противоположности, но его доброе мило маленькое лицо, переполняло меня нежностью, к этому миру, но только миру вокруг него. Мое тело было слишком подтянуто и спортивное, от вечной тяжёлой работы, женственностью во мне не было и грамма.
Схватив двух куропаток, я принялась за готовку. Взяв большой острый нож, одним сильным ударом отрубила им головы, и кровь, что хлынула, стала сливать в банку. Ощипав их, и выпотрошив, сердце печень, вместе с кровью, отдала Мише, а он понес это своей матери, таков был ее ужин.
Увидев лакомство, она вырвала тарелку из меленьких рук, что Миша слегка поморщился от боли.
-ЭЙ, - яростно крикнула я, подняв нож, смотрела я на нее.
Но ей было плевать, жадно, словно оголодавший пес, она стала жадно запихивать сердца и печень себе в рот, сочно пережёвывая желтыми зубами, что кровь потекла по губам, и подбородку. И злобно схватив протянутый Мишей стакан с кровью, стала это все запивать.
Какая же мерзость, сколько не смотрю, а блевать, каждый раз тянет. После ее потери ног, чем бы ее не пытались накормить, ее только выворачивало, а от простой воды орала как ошпаренная, крича, что пьет кислоту. Хорошо хоть водой из реки ее помыть можно, а то сгнила бы тут заживо. И когда я впервые принесла дичь, она как обезумевшая вцепилась в нее, перевернув все, жрала ее сырьём. Хоть и тошнило ее потом знатно. Печень сердце и кровь, она смогла переварить, поэтому это ее рацион, хорошо хоть на целый день, ей одной такой порции хватает.
Я же быстро порубила куропаток, залила их водой, порезала сушеных грибов, и в чугунке, поставила все в печь. В комнате у нас было темно, одна свечка светила в углу. Эх, пришла я действительно поздно, что такая темень, а мясо будет долго еще тушиться. Найдя в чулане две картофелины, закинула их в печь на угли, чтобы хоть немного сгладить урчание в животе.
Миша, не отходил от меня ни на шаг, молча и внимательно смотрел на меня, и что я делаю.
-Что такое мой милый братик, тебе очень скучно? – спросила я, и он слегка замявшись, опустил слегка голову и тихонько кивнул.