— Передай своему королю, что я не успокоюсь, пока франкская чума не будет изгнана из Палестины навсегда.
Уверенность, прозвучавшая в словах Саладина, запала в самое сердце аль-Адиля, словно киркой пробив ледяную стену. В это мгновение он понял, что его брат будет сражаться до последнего, чтобы защитить Священный город, и на какую-то секунду аль-Адиль и в самом деле поверил, что султан победит, несмотря на изменчивое течение времени.
Слова султана тронули сердца испуганных людей, собравшихся вокруг него, и некоторые дворяне стали издавать приветственные возгласы и боевые кличи. Но большинство молчало, явно просчитывая в уме, говорит ли их султан очевидную правду или это его обнадеживающие фантазии.
Герольд, со своей стороны, оставался невозмутим под испепеляющим взглядом султана. Аль-Адиль прикинул, насколько бы хватило этого напыщенного индюка, если бы он воткнул в его задницу саблю.
— У моего короля есть еще одно послание.
Саладин поднял руку и щелкнул пальцами перед лицом. Он по-прежнему не сводил внимательного взгляда с побледневшего посланника.
— Говори.
Даже аль-Адиль заметил, что Уолтер проявил некую сдержанность, передавая это последнее известие. Но гонец откашлялся и продолжил:
— У наших солдат в качестве гостей находятся три тысячи жителей Акры.
Это было совершенно неслыханно.
— Ты имеешь в виду в заложниках, — зарычал аль-Адиль, несведущий в тонкостях дипломатического языка.
Посланник проигнорировал выпад аль-Адиля и сосредоточил все внимание на султане, как будто желая половчее преподнести свое щекотливое известие.
— В условиях войны трудно гарантировать безопасность и поддержку нашим гостям, — продолжал Уолтер, извиняясь за очевидную, но мучительную правду. — Мы на чужой земле, и наши запасы ограничены.
Ах вот он о чем! Аль-Адиль позволил в своем сердце затеплиться лучику надежды. Если этот Ричард Львиное Сердце из тех, в ком жадность преобладает над идеологией, значит, с ним можно договориться. Соответствующих отступных будет довольно, чтобы предотвратить кровавое и разрушительное вторжение франков.
Саладин, похоже, подумал о том же.
— Твой король хочет выкуп. Назови сумму.
Герольд достал из своего голубого плаща скрученный пергамент. Он медленно развернул документ, который, как догадался аль-Адиль, содержал письменные указания короля франков. Посланник, по всей вероятности, знал сумму наизусть, но эта уловка позволила ему опустить глаза и не встречаться взглядом с Саладином при оглашении непомерной претензии.
— Двести тысяч золотых динаров.
Если у аль-Адиля и были сомнения в том, что он ослышался, они тут же развеялись от приступа всеобщего неверия. Даже Саладин, казалось, был ошеломлен: если Ричард не может взять султанат силой, он желает взамен разорить его казну.
Герольд выдавил жалкую, смущенную улыбку: в конце концов, он всего лишь посланник.
— Мой король предупреждает, что, если ты будешь мешкать с выполнением его требований больше недели, — быстро проговорил Уолтер, вновь без надобности глядя на послание, чтобы не поднимать глаз, — он не сможет гарантировать безопасность своим гостям.
Аль-Адиль почувствовал, как его захлестнула ярость. Рука крепко сжала рукоять ятагана. Он призвал на помощь всю выдержку, чтобы не обезглавить дерзкого посыльного и не отправить его голову в качестве достойного ответа мерзкому английскому королю.
И, к своему удивлению, аль-Адиль впервые заметил, что не один он открыто выказывает свой гнев. Его брат, похоже, тоже отбросил тщательно сохраняемую беспристрастность, выработанную за годы ведения дипломатических переговоров.
Султан, сжав кулаки, поднялся с трона, — и весь зал замер. Впервые гонец действительно испугался.
Когда Саладин заговорил, от вежливого и сдержанного государственного мужа не осталось и следа. В его голосе гремела ярость курдского воина.
— Твой король — грязная свинья, собачий сын! — вскипел он. — Нужно было оставить его умирать.
И без лишних слов, даже не взглянув на потрясенных придворных, султан повернулся и покинул зал правосудия.
Глава 39
МУЖСКИЕ ИГРЫ
Мириам наблюдала, как Саладин, склонив голову, в тяжелых раздумьях меряет шагами комнату. Его левая щека подергивалась — так происходило всегда, когда султан пытался обуздать ярость, бушующую в его душе. И поскольку война проникала все глубже и глубже в повседневную жизнь, этот нервный тик стал еще больше бросаться в глаза.