Саладин подошел к пастырю и потряс разъяренную толпу тем, что поклонился и поцеловал ему руку.
— Святой отец, вы целы?
Патриарх покачал головой. Его обычное безразличное высокомерие исчезло, в глазах стоял неподдельный ужас.
— Их охватило безумие, — ответил он. — Если бы вы, слава Господу, не приехали…
Лицо Саладина посуровело. Он обернулся и громко заговорил, чтобы слышали все:
— Ни один волос не упадет с вашей головы, пока я жив!
Маймонид с изумлением наблюдал за тем, как Саладин взял правую руку патриарха в свою, поднял ее вверх, чтобы все видели. В это мгновение годы недоверия и неприязни между двумя мужчинами были забыты, они казались двумя добрыми друзьями, довольствующимися компанией друг друга.
— Именем Аллаха, милостивого и милосердного, — заявил султан, — я объявляю всех христиан Иерусалима моими братьями. Любой, кто причинит вред христианину, будет считаться напавшим на самого султана.
Толпа ошеломленно зароптала. Некоторые из потенциальных поджигателей отступили, опустив факелы и нехотя покоряясь своему правителю. Но тут вперед вышел один веснушчатый юноша с каштановыми волосами. Глаза его горели праведным гневом.
— Конечно, ты им брат! — опрометчиво выкрикнул он. — Ты помогаешь неверным и позволяешь франкам убивать правоверных. Мученикам ты не брат!
В это мгновение испуганная толпа затихла. Уже давно никто не смел разговаривать с Саладином в подобном тоне. Повисла гробовая тишина, так что Маймонид слышал, как неистово колотится его сердце.
Что касается Саладина, то он отреагировал с ужасающей молниеносной безжалостностью. Со скоростью и грацией разъяренного гепарда султан выхватил из-за пояса свой инкрустированный изумрудами кинжал и бросил его прямо в грудь дерзкого бунтаря. Парень ошеломленно уставился на рукоять, торчащую из его груди, и с приглушенным стоном упал на колени.
Тучная невысокая женщина в красном шарфе, которая, очевидно, была матерью этого бедолаги, закричала от ужаса. Она бросилась к сыну и обхватила голову мертвеца. Несчастная так душераздирающе рыдала, что даже Маймонид, умудренный жизненным опытом лекарь, с трудом сдерживал слезы. Раввин взглянул на непроницаемое лицо Саладина.
— Любого, кто дерзнет сомневаться в словах султана, ждет та же участь, — сказал Саладин равнодушным голосом человека, которого не тронула вызванная им трагедия. Но Маймонид видел, как блестят темные глаза султана. — Я знаю, вы горюете о наших братьях в Акре. Я тоже. Но эти люди не виноваты.
Саладин кивнул своим всадникам, которые подняли луки со стрелами, готовые поразить любого, кто попытается повторить безрассудный поступок мертвеца. Толпа начала пятиться от церкви, волна страха загасила огонь мщения, продолжающий разъедать сердца. Но один человек шагнул вперед. Пожилая женщина в бесформенной черной чадре положила руку на плечо горюющей матери, потом повернула морщинистое лицо к султану и пронзительно взглянула на него.
— Меня тоже убьешь за то, что я скажу?
Саладин внимательно посмотрел на нее и сделал знак лучникам не стрелять.
— Нет, старуха. Говори, что у тебя на душе.
Старуха зашамкала, заговорив. У нее осталась всего пара зубов, но они настолько почернели, что их было не разглядеть на ее потемневших деснах.
— Я уже давно живу на этом свете и повидала многих, кто умер из-за этих франков, — глухо произнесла она. — Это единственный способ отомстить этим животным. Кровь за кровь.
Казалось, Саладина застал врасплох сам факт, что он слышит подобные жестокие слова из уст дряхлой старухи.
— Мать, мне жаль, что ты видела так много крови, — медленно сказал он, как будто пытаясь подобрать нужные слова. — Но неужели в свои годы ты еще не поняла, что кровь не остановить?
Наверное, его слова не убедили старуху, ибо она все внимание обратила на скорбящую мать. Обняв рыдающую женщину, она стала шептать ей на ухо успокаивающие слова. Наконец женщина в красном шарфе подняла голову, в ее заплаканных глазах горела невысказанная ненависть к великому освободителю Иерусалима, к человеку, которого она навсегда запомнит как убийцу своего сына.