Маймонид повернулся и увидел под боком свернувшуюся, как обычно, калачиком жену. Ревекка громко храпела, из уголка рта лениво текла слюна. Старик поднялся, медленно выскользнул из пуховой постели и стал ногой на ощупь искать соломенные сандалии. Он опять взглянул на жену и успокоился окончательно. Она была его краеугольным камнем, единственной, несмотря на непреклонное течение времени, постоянной величиной. Она всегда спала как убитая, крепко, не ведая, что творится вокруг. Маймонид ни секунды не сомневался: случись франкам снова окружить город, его дорогая Ревекка сном младенца проспит весь ужас и разорение. Она минует самое худшее, забывшись в мире сладких снов и приятных воспоминаний. И за это старик был вечно благодарен ей.
Раввин медленно побрел в кухню, налил стакан воды. В горле пересохло, першило так, как будто он наглотался песка в пустынях Магриба, которые пересек еще в детстве. Проходя мимо комнатки по правую руку, он остановился и тихонько сдвинул в сторону деревянную ширму. Вглядевшись в темноту, он увидел крепко, как и его жена, спящую Мириам. Только в отличие от жены Мириам не храпела. Ее иссиня-черные волосы разметались по подушке, руки непроизвольно скрестились на груди. Мягкий свет луны, лившийся из восточного окна, придавал ее лицу едва заметное ангельское свечение.
Маймонид вошел в спальню и приблизился к кровати Мириам. Он опустился на колени и нежно, совсем как в детстве племянницы, коснулся пальцем ее щеки. Девушка шевельнулась, на губах заиграла улыбка.
Как он любит эту девочку! Правда, она часто сводит его с ума своей ярой независимостью, а ее неспособность следовать общепринятым нормам для него, как человека, который многие годы зарабатывал репутацию в благовоспитанном обществе, являлась источником постоянных огорчений. Но, по правде сказать, он не хотел, чтобы она менялась. Мириам, словно орлица, парящая в небесах, была натурой свободной, да и мир был бы серым, если бы ее дерзкий дух не окрашивал его в яркие краски.
Как он умолял ее вернуться в Каир! Он молил Мириам, стоя на коленях, просил ее уехать и укрыться от бури, собирающейся на горизонте. До них уже дошли вести о победе франков на Кипре. После падения Исаака Комнина и покорения Византии крестоносцы плыли к берегам Палестины. В любой момент орды варваров могли ступить своими грязными ногами на Святую землю королевства Авраама. Она должна бежать! Оградить себя от этой новой неприятной главы в кровавой истории еврейского народа.
Но Мириам отказалась. Разумеется, именно этого он и ожидал. Несмотря на ее внешнюю зрелость, в душе она оставалась по-детски упрямой; на нее не действовала угроза смерти и разрушения. Откуда ей знать такие вещи? Она молода, беззаботна…
Маймонид прервал поток своих мыслей, внезапно глубоко устыдившись. Конечно, она знала о подобных ужасах больше, чем он желал в том признаться. Единственная выжившая после резни, устроенной франками, молчаливая свидетельница смерти собственных родителей, она еще ребенком познала больше ужаса и горя, с которым не в состоянии справиться большинство уже взрослых мужчин.
Именно поэтому она и должна была бежать из Палестины, пока еще есть возможность. Мириам не заслужила того, чтобы вновь пережить душевное потрясение. Ей следует нежиться в тени одного из своих любимых внутренних садиков в Каире и наслаждаться чтением трудов Аристотеля и Демокрита. Она не для того сумела выжить, чтобы корчиться на коленях в разрушенном городе, ожидая, когда взмах меча освободит ее от изощренных пыток крестоносцев.
Выйдя из спальни племянницы, Маймонид направился в небольшую кухню. Он брел по коридору, вспоминая видения из ночного кошмара и вздрагивая от нахлынувшего волнения. Видения были такими яркими, так похожими на реальность. Казалось, Маймонид перенесся во времени на столетие назад и стал свидетелем завоевания Иерусалима; совсем как мусульмане, уверовавшие в то, что Мухаммед во время ночной прогулки вознесся к небесам, где не властно время и пространство.
Но зачем? Если Бог показал ему истинное видение, то с какой целью? Подготовить к тому, что должно произойти? Или показать, что подобное зло не может и не должно повториться? Так или иначе, размышляя о печальной истории своего народа, он сомневался, что верно последнее.