Поэтому его солдаты считали прибытие сил с запада манной небесной. Двадцать тысяч солдат, облаченных в блестящие латы, с новейшим оружием из Франции и Италии воспринимались ими как армия ангелов, пришедших с моря, чтобы вернуть Святую землю ее законному христианскому королю Конраду де Монферрату. Дворянин знал, что большинству его горячо преданных солдат даже в голову не пришло, что военачальники этой дивной армии спасителей могут иметь собственные виды на Иерусалимский престол.
Конрад потер шрам на левой щеке — он часто так делал, когда глубоко задумывался. Неровная красная полоска шла от глаза почти до самой губы, как будто он однажды так сильно рыдал, что слезы промыли глубокую борозду на лице. Его солдаты разнесли по свету много историй о его отваге в сражениях с безбожниками, и все считали, что свой шрам он заработал во время смелой вылазки против могущественного противника. Правда была не слишком приятной, поэтому он даже не пытался разубеждать свой народ.
Король Иерусалима вышел из своего когда-то алого, а теперь выцветшего под разрушительными действиями соленого ветра и солнца шатра. Его командный пункт больше ничем не напоминал величественный королевский павильон, который разворачивали лишь во время сражения. А само сражение уже перестало быть историческим событием, определяющим короткую, но славную минуту в жизни любого молодого человека. Сражение стало тоскливой, рутинной, каждодневной работой.
Он обнаружил, что лезет в карман за зеленым нефритовым ожерельем, которое частенько перебирал в руках, когда погружался в размышления. В конце ряда сверкающих бусинок свисал восьмиугольный амулет. Если бы кто-то захотел рассмотреть его поближе, то был бы поражен, увидев, что на нефрите выгравированы еврейские буквы. Это было воспоминание о давно минувших годах; он сорвал его с шеи женщины-язычницы, которой выпала честь первой пасть от руки самого Конрада по прибытии им на Святую землю. Темноволосой красавице не посчастливилось: она оказалась в караване, который шел по окраинам Синая, когда на него напали крестоносцы. Тот набег явился значимым событием, и Конрад многие годы носил с собою амулет как напоминание о его священной цели — очистить Святую землю от языческих полукровок и христопродавцев. А шрам на его лице будил еще более неприятные мысли о памятном дне, но также служил напоминанием о том, какую цену должен заплатить правоверный за торжество победы.
Конрад шагал по задымленному лагерю, по земле, покрытой кучами мусора и человеческими экскрементами, гладил рукой свои преждевременно поседевшие кудри и вспоминал. Маркграф Монферрат вырос в красивейших дворцах Франции, где исполнялись любые его прихоти, где каждая девица в замке его отца была готова с радостью утолить зуд в его чреслах. Но жизнь, исполненная изобилия, неизбежно пресыщает и наскучивает, уступая место юношескому стремлению к свободе и приключениям.
Вопреки предупреждениям разгневанного отца или, скорее всего, из-за них Конрад покинул тенистые рощи дворца и, потакая своей прихоти, отправился на корабле к родственникам в Палестину. Молодой маркграф Монферратский, подгоняемый мечтами о завоеваниях и славных сражениях с безбожниками, прибыл в Иерусалим. По пути он успел набить шишки в междоусобных стычках между братьями-христианами в Византии и в сражениях против турецких орд, посягавших на земли христиан. Он с ужасом констатировал внутреннюю опустошенность и пораженчество провального правления Ги де Лузиньяна. Вместо жизни, полной подвигов против орд варваров, Конрад увидел, что единственные войны, которые интересовали знать, — междоусобные.
Маркграф побывал по приглашению в нескольких благородных семействах и быстро понял, насколько ухудшилась политическая ситуация. Конрад осознал, что большую часть феодальной знати Иерусалима не заботило выживание государства. Лишь Рено де Шатильону хватило мужества и решимости противостоять нависшей мусульманской угрозе. Конрад тут же сошелся с самодовольным рыцарем, несмотря на предупреждения короля Ги и недоверие мелких аристократов, и даже принял участие в нескольких дерзких набегах на караваны язычников. Именно во время своего первого набега с Рено он заработал шрам на щеке, хотя и получил его от руки недостойного, по его мнению, противника.