Завёрнутых в простыни и обритых наголо пленных переложили на чистые носилки и понесли внутрь пакгауза. Иван Ильич, показавшийся из ворот склада, махнул мне рукой:
— Гавр, почему только двое?
— Сейчас потоком понесём, думаю, кое-кто и своим ходом дошлёпает, успевайте только принимать!
— Может, ещё что нужно?
Я, приостановившись, задумался на минуту.
— Неплохо было бы кого-то со знанием турецкого языка найти. Лучше муллу какого-нибудь. Больше доверия нам будет. Бунтовать в таком состоянии они вряд ли будут. Но всё же без мусульманского представителя сложновато вопросы решать.
— Пафнутьев вроде бы сказал, что за муллой послали. Татарским. А знает ли он турецкий, бог весть…
— Ладно, готовьтесь, сейчас потоком пойдут. Останавливайте, если что!
Дальнейшие четыре часа смешались для меня в какой-то кошмарный орднунг: бери больше, кидай дальше, пока летит — отдыхай! Стараясь выбирать первыми наиболее тяжёлых пациентов, я старался не оборачиваться на протянутые с мольбой руки и хриплые окрики. Тяжелее всего было оставаться безучастным внешне, одёргивать санитаров, готовых брать и тащить всех подряд. Но что такое полдюжины носилок на несколько сотен страждущих?
Откуда-то из прошлой жизни всплыли несколько турецких слов, как саркастический привет из благополучно-сытой, но постоянно ругаемой действительности моего времени.
— Мирхаба, бедолаги! Анламыёрум, короче, ни хера не понимаю, чего вы там лопочете. Помощь, йардим, там, доктор, лечить! Понимаешь? Ага, хорошо, хорошо, тамам, говорю! Ага, ага, аллах акбар, точно, всем будет акбар п@здец, если вас отсюда не вытащить…что ж ты, падла, тяжёлый-то такой…какая же, с-сука, вонь…
Я уже скоро сам плохо разбирал, на каком тарабарском наречии стал говорить, но, что удивительно, турки понимали, кивали и у многих откуда-то появлялись силы. Моё обещание Вяземскому, что кто-то из них сможет добраться до обсервационного пункта без носилок, оказалось опрометчивым. Носить пришлось всех. Так оказалось, по крайней мере, безопаснее.
Спустя часа три я ещё не испытывал особой усталости, да и увеличившаяся последние дни сила позволяла часто, особенно при транспортировке из вагона, не использовать носилки, а выносить турок прямо на руках. Больше досаждало другое: промокшее насквозь от пота исподнее стало натирать в паху и подмышками. Стопы в сапогах горели огнём, а ворот гимнастёрки казался удавкой. Пот периодически просачивался из-под косынки, но глаз не заливал, стекая по вискам или капая с кончика носа. Представляю, каково было остальным санитарам. Но народ держался. Я, как мог, старался периодически устраивать паузы. Тем более что высокого темпа не выдерживала и принимающая бригада санобработки. Сестрички, замечая наши скрюченные прямо на дощатых сходнях сидячие изваяния, (ложиться я запретил) приносили попить тепловатой кипячёной воды в ковшике на длинной ручке, аккуратно помогая снять санитарам снять повязки, заменяя их свежими.
К концу определённой мною четырёхчасовой смены бригада «носильщиков из преисподней», как назвал нас походя Демьян, сложила носилки в лохань с раствором карболки и побрела колонной к «грязной» палатке лазарета. Пропуская вперёд входящих по одному санитаров, я был привлечён шумом и руганью со стороны въездного пропускного пункта.
От наших палаток было видно плохо, а шум всё нарастал. Встревоженный, я кликнул Семёна, чтобы проследил за санитарами. Сам же ломанулся на шум, не разбирая дороги.
По прибытии на место передо мной предстала презанятная картина. Брёвнышко, служившее шлагбаумом на въезде карантинной площадки, было сорвано со столбика и валялось в грязи. Перед шлагбаумом встала целая кавалькада колясок: из-за тесноты было трудно понять сколько, но пять или шесть, не меньше. Караульные солдатики сгрудились у опорного столба, старательно вытянувшись в струнку и боясь опустить вздёрнутые подбородки, лишь дико вращая глазами. Не менее дюжины полицейских в чёрных шинелях, изображая изломанную двойную шеренгу, вклинились между группой сестёр милосердия, возглавляемой моим шефом, позади которого в распахнутом пальто с непокрытой головой стоял растерянный думский доктор.
Стержнем столпотворения со стороны приехавших карет и колясок была внушительная группа чинов в сверкающих золотом погонах и аксельбантах, в лайковых перчатках, сверкающих орденами и пестрящих лентами, перед которой, как раз напротив Ивана Ильича, грозно топорща усы и краснея лицом, стоял уже знакомый мне полицмейстер Варнаков с парочкой становых приставов в эскорте. Транспортные средства вынуждены были стоять друг за другом из-за узости въездной дороги, проходившей между тесно стоящими грязными стенами складов.