Полковник снова нахмурился, достал из нагрудного кармана кителя серебряный портсигар, вынул оттуда тонкую коричневую сигарету и прикурил от зажжённой спички.
— Господин Пронькин, — он глубоко затянулся, — я мог бы сказать вам, например, что идёт война, и все мы на ней выполняем свой долг. А мог бы заметить, что всё, что происходит с пленными турками — не ваше собачье дело! Вы даже представить себе не можете, какие политические силы и средства задействованы во всём этом процессе. Вы наивно полагаете, что почти сорок тысяч пленных, что мы получили после разгрома армии Энвер-паши под Сарыкамышем, можно было спрятать в карман или отправить своим ходом в Батуми, Кутаиси или, к примеру, в Эреван? Да их бы местные вырезали за три дня! И политические последствия подобного исхода легли бы несмываемым пятном на репутации Государя Императора.
— Но ведь можно же было попробовать решить иначе… — не удержался я и был прерван рыком полковника.
— Что? Ничего подобного! Господин Пронькин! Никак иначе было не сохранить хотя бы треть пленных, кроме как вывозом куда подальше на восток. В Россию. А, я понимаю… Отдать Энверу-паше? И через неделю заново вооружённые и сформированные из этих пленных дивизии оказались бы на передовой! Перед нашими солдатами, кровью и потом добывшими победу при Сарыкамыше. Что, господин мечтатель и реформатор санитарной службы, не подумали об этом?! А надо бы, хоть иногда. Дураком, во всяком случае, назвать вас трудно.
— Простите…
— Извольте. Справедливости ради стоит сказать, что приверженцев подобного вашему мнению хватает и в столице, и при дворе. Ну да мы отклонились от главного. Не буду ходить долго вокруг да около. Тем более что и сам не думал, что возня с вашей кандидатурой по поручению патрона отнимет так много времени и сил. Но я, признаться, не жалею. Удивили, господин Пронькин. Итак, у вас есть три выхода из сложившейся ситуации, ибо, право слово, грех не использовать на благо России такие способности.
Я подобрался. Слишком много довольно непрозрачных намёков. Похоже, сейчас мне будут делать предложение, от которого невозможно отказаться. Подтверждением тому столь длинная прелюдия с чиновником и выступлением самого полковника. Мне ничего не оставалось, как задать вполне прогнозируемый вопрос:
— Три?
— Да, три. Для начала, довольно неприятный для вас, господин Пронькин, вариант: вы отказываетесь от предложения сотрудничать с моим патроном и его последователями в какой бы то ни было форме. Подобная позиция понятна и прогнозируема. И даже кое-кем из нас уважаема. Хоть и довольно глупа, с моей точки зрения. Но, — он поднял указательный палец, — отказ, как ни крути, — это оскорбление его Высочества, который облекает вас своим доверием. И мы не можем оставить подобное без наказания. Хотя и жаль было бы терять ваш потенциал. Поэтому, учитывая ваше стойкое стремление отбыть на фронт, будет удовлетворено. Только уже не в качестве охотника или вольноопределяющегося, а в качестве солдата дисциплинарного батальона вместе со всеми остальными нарушителями: дезертирами, пьяницами, игроками и прочим отребьем. Признаюсь, я предлагал принцу за вашу дерзость арестантские роты. Но он справедливо указал на отсутствие сведений о формально данной вами присяге. Юридический повод тем не менее найти легче, чем вы думаете. Вы покинули без разрешения непосредственного командования по пути следования подразделение ополчения, в который были призваны в Томске. Формально — это дезертирство.
Глава 13 (Ч. 2)
— Но я же чуть не умер, без памяти провалялся почти неделю! Да и начальник мой был в курсе, — опешил я от такого наглого навета.
— Увы. Никаких документальных доказательств тому нет, Гаврила Никитич. Все свидетели — на фронте. И, поверьте, долго разбираться, писать запросы ради вас никто не будет. А отец Афанасий не сможет выступить в вашу защиту, так как узнал о вас уже на станции, уже после того, как эшелон убыл по назначению… — полковник достал очередную сигарету и подмигнул мне, — но не будем о плохом. Вы ведь жаждете выслушать остальные варианты?