Ночь, когда Анастасия впервые подошла к мольберту после превращения, была особенно тёмной. Но для её новых глаз — яркой, наполненной цветами и смыслами, невидимыми для смертных. Она не готовила краски — они были уже внутри. В её крови, в её памяти, в её боли.
Она писала себя стоящей на балконе его покоев. Рука тянется к щели между занавесей, где пробивается рассвет. Пальцы уже начинают дымиться, но на её лице — не боль, а жажда. Жажда прикоснуться к тому, что больше не принадлежит ей. Она использовала настоящую кровь — свою и его — смешанную с тёмным маслом. Получился цвет запёкшейся раны, цвет невозможности.
На этом полотне она изобразила себя в платье, которое носила в академии. Но ткань была прозрачной, сквозь неё проступал силуэт. Рядом с её фигурой — призрачные образы: однокурсники, смеющиеся на солнце; профессор Лебедев, объясняющий что-то у мольберта, простая крестьянка, продающая цветы на рынке. Все те жизни, которыми она больше не сможет жить.
Она писала по ночам, в полном одиночестве. Граф уважал её потребность в этом уединении. Он понимал — она не просто создаёт картины. Она проводит хирургическую операцию над собственной душой.
Треться работа была самой жуткой. Она изобразила себя стоящей над спящей девушкой-служанкой. Но вместо вампирского оскала — на её лице были слёзы. А вместо клыков — кисти в руках. Она поняла — её искусство стало одновременно и проклятием, и спасением.
Когда серия картин была завершена, она пригласила его в грот.
Они стояли перед семью холстами, расставленными по кругу, как зеркала в кривой комнате.
— Ты видишь? — спросила она, и её голос дрожал. — Это всё ещё я. Та, что боится, тоскует, сомневается.
Он смотрел на картины, и в его глазах было понимание.
— Ты нашла способ сохранить свою человечность. Не вопреки нашей природе, а через неё.
На последней картине она изобразила их обоих. Они стояли спиной к зрителю, глядя на пробивающийся сквозь тучи рассвет — тот, на который они могли только смотреть, но никогда больше не чувствовать на своей коже.
— Это не конец борьбы, — сказала она. — Это её портрет.
И впервые за многие недели она почувствовала не разрыв, а мост между тем, кем она была, и тем, кем стала. Искусство соединило её прошлое и настоящее в единое целое.
Глава 6. Первая охота
Жажда пришла не как желание, а как острая, режущая необходимость. Сначала это было просто сухое, иссушенное горло по утрам. Затем — липкий металлический привкус во рту, когда она видела пульсацию вены на шее у служанки. К концу второй недели это стало навязчивой, сводящей с ума мелодией в крови, ритм которой в такт отбивало каждое сердце в замке.
Граф вошёл в её покои в полночь, окутанный тенью дорожного плаща.
— Пришло время, — сказал он просто. — Ты научилась контролировать жажду в стенах замка. Теперь нужно научиться утолять её.
Они вышли через потайную дверь. Лес у подножия замка был густым и древним, полным звуков, которые теперь впивались в её слух, как лезвия. Анастасия чувствовала, как каждый запах — грибной прели, сырой земли, испуганного зверя — врезается в сознание с невероятной остротой.
И тогда она услышала его. Ритм чужого сердца — учащённый, сбивчивый. Запах пота и липкого страха. На опушке сидел парень, пытаясь разжечь огонь дрожащими руками.
Граф бесшумно скользнул из тени. Юноша вскрикнул, отпрянув в грязь.
— Не бойся, — голос Романа был бархатным, вязким, как дурман. — Мы просто путники. Покажешь дорогу?
Пока парень, задыхаясь от страха, объяснял, что заблудился, граф поймал взгляд Анастасии и едва заметно кивнул.
— Твоя добыча. Первая. Самая важная.
Жажда в ней взревела, раздирая горло изнутри. Каждая клетка тела кричала о том, что выход рядом. Достаточно одного рывка, одного хруста шейных позвонков — и эта боль утихнет. Анастасия сделала шаг. Парень посмотрел на неё с надеждой, видя в прекрасной незнакомке спасение. Эта надежда обожгла её сильнее, чем могло бы обжечь солнце.
— Нет, — выдохнула она, отступая.
Граф нахмурился, в его глазах блеснул холод. — Анастасия...
— Я сказала — нет! — её голос сорвался на рык. — Я не буду монстром, который рвёт глотки детям в лесу.
— Это не убийство, это питание. Как волк питается оленем.
— Мы не волки! — она развернулась к нему, и в её глазах застыли кровавые слезы. — Мы помним, кем мы были. Мы обязаны помнить.
Она подошла к парню и мягко коснулась его виска, погружая в сон. — Тропа к деревне на востоке. Иди и не оборачивайся.