Когда юноша скрылся, граф стальным хватом сжал её плечи. — Ты рискуешь собой! Без крови ты впадёшь в безумие, ты станешь неуправляемой тварью!
— Тогда найди другой путь! — вырвалось у неё. — Ты прожил века. Неужели за всё это время ты не нашёл способа не быть простым хищником?
В его глазах мелькнула буря: гнев, горечь и внезапное, колючее уважение. — Есть способы. Но они сложнее. Кровавее. Опаснее.
— Я готова, — ответила она, дрожа от внутренней борьбы. — Я готова искать свой путь.
Они вернулись в замок, когда восток уже начал сереть, предвещая их маленькую смерть. Анастасия опустилась на диван, а Роман налил ей кубок густой жидкости, от которой исходил аромат его собственной силы.
— Как ещё? — спросила она, глядя на него поверх края кубка. — Рассказывай.
Он сел напротив, и его лицо превратилось в маску из застывшего камня. — Есть посредники. Люди, готовые торговать кровью за золото. Но это игра с палачами — охотники отслеживают такие сделки. Они терпеливы, как могильный холод.
Он подошёл к окну, за которым вставало запретное солнце. — Есть и другой путь. Мы охотимся на тех, кого человеческий закон не может достать. Насильники, убийцы, те, кто превратил жизнь других в ад. Это требует умения выслеживать и доказывать вину.
Анастасия слушала, затаив дыхание. — И это помогает? Помогает не чувствовать себя чудовищем?
— Нет, — ответ прозвучал как удар погребального колокола. — Ничто не поможет, кроме одного — не быть им.
Она подошла к нему вплотную. — Научи меня. Научи меня твоему способу.
— Это не просто охота, Анастасия. Если ты ошибёшься хоть раз, если убьёшь невинного — ты станешь тем, кого мы преследуем. Ты готова стать судьёй и палачом в одном лице?
— Я готова, — сказала она, глядя на свои руки, которые раньше знали только кисть. — Если это позволит мне смотреть в зеркало и видеть там себя, а не пустоту.
В его глазах мелькнула тень надежды. — Хорошо. Начнём. Первый урок: как отличить зверя в человеческой шкуре от случайного грешника.
Первые недели превратились в бесконечный анализ зла. Роман раскладывал перед ней газетные вырезки и полицейские протоколы, обучая видеть паттерны тьмы.
— Смотри на этого человека, — он указывал на фото в газете. — Генрих Мюллер. Портной. Уважаемый гражданин. Но он делает одну ошибку — он наслаждается своим превосходством.
Они выслеживали его три ночи. Анастасия видела, как этот «уважаемый человек» заманивает жертв в свои подвалы. В ней росла не жажда крови, а холодная, ледяная ярость. Когда они, наконец, вышли из тени в заброшенных доках, Мюллер задрожал.
— Ваша работа требует точности, господин Мюллер, — голос Романа резал воздух. — Но сегодня вы допустили ошибку.
— Вы... вы кто? — пролепетал маньяк, вжимаясь в стену.
— Те, кто восстанавливает равновесие, — ответила Анастасия.
Она чувствовала, как клыки удлиняются, но на этот раз это было правильно. Её укус был быстрым, милосердным по сравнению с тем, что делал он со своими жертвами. Она остановилась, когда его сердце почти затихло.
— Достаточно, — сказал Роман. — Мы не палачи. Мы — весы.
Когда они уходили, оставляя за собой остывающее тело хищника, Анастасия почувствовала странное, пугающее спокойствие. На рассвете она снова стояла перед мольбертом, нанося первый мазок. Она нашла способ существовать в вечности. Это был путь по лезвию бритвы, где единственным судьёй оставалась её собственная совесть.
Глава 7. Природа зла.
Роман стоял в глубине мастерской, наблюдая, как Анастасия работает над новой картиной. На холсте был запечатлён момент их последней охоты — не сам акт возмездия, а звенящая тишина после него. Тени, отбрасываемые их фигурами, сливались в единое целое, образуя нечто большее и пугающее.
— Ты чувствуешь разницу? — спросил он, когда она, наконец, отложила кисть.
— Между его кровью и другой? — Анастасия всё ещё ощущала этот металлический привкус на языке. — Она... горькая. И холодная, несмотря на то, что его тело ещё не успело остыть.
Он подошёл ближе, изучая яростные мазки. — Зло оставляет след не только в делах, но и в самой крови. Это энергия, которая отравляет всё, к чему прикасается.
Анастасия отошла от мольберта, давая картине дышать, как учил её когда-то профессор в той, другой жизни.
— Что движет ими, Роман? — её голос был задумчивым. — Людьми, которые творят такое?
Роман замер, его взгляд стал отстранённым, уходящим вглубь столетий. — За шесть веков я видел множество ответов. Одними движет жажда власти — желание ощутить себя богом, распоряжающимся жизнями. Другими — страх собственной ничтожности, который они пытаются заглушить чужой болью. А есть те, кто просто... сломан. Как испорченный механизм, способный только разрушать.