Анастасия смотрела на холст, где тьма контрастировала с мягкими оттенками их двойной природы. — И где грань? Между нами и ими?
Роман улыбнулся — печально и мудро. — В выборе. Всегда в выборе. Мы выбрали не убивать невинных. Они выбирают иное.
— Но мы всё равно убиваем.
— Да. Но мы убиваем, чтобы спасти. Они убивают ради самого процесса. Это тонкая грань, Анастасия. Но именно она определяет, останешься ты человеком или превратишься в тварь.
Он подошёл к окну, за которым начинался запретный день. — Возможно, вечная жизнь дана нам как возможность исправлять ошибки, которые смертные не успевают заметить.
Анастасия посмотрела на свои руки — те самые, что держали и кисть, и горло маньяка. — Тогда наша вечность — это не проклятие, — прошептала она. — Это миссия.
Следующее утро было ознаменовано визитом, которого никто не ждал. Он появился с восточным ветром — внезапно и бесцеремонно. Князь Дмитрий Волынский вошёл в зал, как хозяин. Его чёрные глаза с золотистыми искрами насмешливо скользнули по фигуре Анастасии.
— Роман, старый друг, — его голос был сладким, как подгнивший мёд. — Неужели ты решил завести себе питомца?
Роман застыл, превращаясь в изваяние. — Дмитрий. Ты не был приглашён.
— Разве старые друзья нуждаются в приглашениях? — князь развалился в кресле, по-хозяйски закинув ногу на ногу. — Я слышал, ты остепенился. Решил поиграть в наставника?
Анастасия почувствовала холодный укол под рёбрами. Взгляд Дмитрия говорил ей: ты — очередная ошибка в его бесконечной жизни.
Вечер прошёл в ядовитых беседах. Дмитрий смаковал детали их общего прошлого, вонзая слова, как иглы. Когда Анастасия наливала ему вино, он наклонился к её уху. — Он ведь не рассказал тебе о Венеции 1578 года? Или о той художнице в Праге... Кажется, её тоже звали Анастасией. Или Антониной?
Роман резко встал, стул с грохотом отлетел к стене. — Довольно.
Но семя сомнения уже было посажено. Позже, когда они остались одни, Анастасия не выдержала. — Кто она? Та девушка из Праги?
Роман отвернулся к окну. — Это было давно.
— А почему ты никогда не упоминал о ней?
— Потому что некоторые воспоминания слишком болезненны, чтобы выпускать их на свет.
— Ты... обратил её? Как меня?
— Нет, — его голос дрогнул. — Я не успел.
Тишина после отъезда Дмитрия была тяжёлой, как могильная плита. Анастасия стояла у камина, наблюдая за танцем огня. Роман вошёл, выглядя непривычно уязвимым.
— Хочешь знать правду о Праге? — начал он, не дожидаясь вопроса.
Она молча кивнула.
— Её звали Элишка, — голос его стал почти шёпотом. — Она была дочерью алхимика. Я любил её, но был слишком горд, чтобы признаться. Думал, у меня впереди вечность. Однажды на неё напали. Я пришёл слишком поздно. Дмитрий устроил так, чтобы я увидел её агонию.
— Зачем?
— Потому что для таких, как он, любовь — это слабость, которую нужно выжигать жестокостью. Я боялся, Анастасия. Боялся, что ты увидишь во мне не защитника, а того труса из Праги.
Анастасия подошла к нему и коснулась его лица. — Мы все несём своё прошлое, как крест. Важно лишь то, куда мы его несём.
Их поцелуй стал продолжением этой исповеди — сначала медленный, полный боли, но быстро переросший в дикий, неукротимый жар. Когда их тела соединились на широкой кровати, это было похоже на столкновение двух стихий. В момент высшего напряжения он снова укусил её — не ради крови, а ради единства, и она ответила ему тем же, чувствуя, как их сущности переплетаются в экстазе.
— Я больше не боюсь, — прошептала она в предрассветной тишине.
— И я тоже, — ответил он, прижимая её к себе.
Они нашли свою точку опоры в этом вечном хаосе. И когда Анастасия на следующий день подошла к мольберту, тени на её картине больше не казались угрожающими. Теперь они были защитой.
— Знаешь, — сказала она, беря новую кисть. — Может, пора начать новую картину?
Роман кивнул, и в его глазах горело то, что было сильнее жажды — надежда на вечность, прожитую не в одиночестве, а вдвоём.
Глава 8. Танец с дьяволом
Звонок у ворот прозвучал для Анастасии как удар топора по эшафоту. Когда слуга доложил о приезде профессора Лебедева, мир сузился до пульсирующей точки. Её наставник, человек, научивший её видеть душу в каждом штрихе, теперь был просто сосудом, наполненным самой опасной и манящей жидкостью на свете.