Анастазия закрыла глаза. Мир сузился до ощущений: вкус чая с бергамотом, который он пил ранее; запах старой бумаги, древесного дыма и чего-то ещё – чистого, холодного, как горный воздух, тепло его руки, которая наконец коснулась её щеки, нежно, почти с благоговением, как будто она была не живой женщиной, а хрупким артефактом.
Он отстранился. Всего на дюйм. Его дыхание теперь было её дыханием.
— Вот она, – прошептал он, и в его голосе впервые появились нотки чего-то, кроме ледяной уверенности. Что-то похожее на изумление. – Тень изнутри.
Она открыла глаза.
— Я... не понимаю.
— Ты её не понимаешь, ты её чувствуешь. Ты её рисуешь и сейчас... ты её показываешь. Его большой палец провёл по её нижней губе, смазывая каплю влаги. — Ты больше не скрываешь её под слоями правильного света и академических пропорций.
Он назвал её «ты». Не мадемуазель Мещерская, не художница. Просто «ты». И это было страшнее, интимнее и опаснее любого прикосновения.
Она не помнила, как оказалась в его библиотеке. Казалось, пространство замка сжалось, перенеся их сквозь коридоры и залы без движения ног. Они стояли между высоких стеллажей, упирающихся в потолок. Воздух здесь был другим – густым от запаха кожи переплётов, старой пыли и тайны.
Он не торопился. Его движения были методичными, как ритуал. Сначала он снял с неё запачканный краской халат, сложив его на спинку кресла с церемонной аккуратностью. Потом – её платье, застёжки которого расстёгивались под его пальцами с тихими щелчками. Она стояла, позволяя, наблюдая за собой со стороны, как будто это происходило не с ней, а с другой Анастасией – смелой, дерзкой, той, что скрывалась под слоями приличий и холстов.
Когда она осталась в одной тонкой сорочке, он остановился. Не для того, чтобы смотреть на неё с желанием. Нет. Он смотрел, как художник на модель. Как учёный на редкий образец.
— Искусство, – сказал он голосом, который теперь звучал как шёпот самого замка, – это не создание красоты. Это обнажение правды. Даже если она уродлива. Даже если она опасна.
Он провёл рукой по её плечу, по ключице, остановился у основания горла, где пульс бился дикой, перепуганной птицей.
— Твоя правда, Анастасия, – продолжил он, – в этом трепете. В этом страхе. В желании, которое ты пыталась спрятать под маской профессионализма. Я видел его с первого дня. В том, как ты смешивала краски – слишком интенсивно. В том, как ты смотрела на меня, когда думала, что я не замечаю.
Она не могла отрицать. Да и зачем? Маски были сброшены. Граф Волконский не был просто заказчиком. Он был зеркалом, отразившим ту часть её, которую она сама боялась признать – жаждущую, любопытную, готовую сжечь мосты ради одного момента подлинности.
Он наклонился и поцеловал её снова. Теперь уже без предварительной нежности. Это был поцелуй-притязание, поцелуй-захват. Его руки обвили её талию, прижали к себе так плотно, что она почувствовала каждый мускул его тела через тонкие ткани. Она ответила – внезапной, яростной отдачей, впиваясь пальцами в ткань его сюртука, притягивая его ближе, как будто могла вобрать в себя часть его холодной, непоколебимой силы.
Он поднял её на руки – легко, как будто она была сделана из воздуха и холста, а не из плоти и костей. Пронёс через библиотеку в небольшую смежную комнату с массивным дубовым столом, заваленным картами и чертежами. На столе не было ничего, кроме лампы с зелёным абажуром и единственной книги в кожаном переплёте.
Он посадил её на край стола. Стол был холодным даже сквозь тонкую ткань её сорочки. Контраст между этим холодом и жаром его тела, прижавшегося к её коленям, заставил её вздрогнуть.
— Холодно? – спросил он, и в его голосе прозвучала тень улыбки. Первая за всё время их знакомства.
Она покачала головой. Не могла говорить. Всё её существо было сосредоточено на точке соприкосновения – его бёдра к её бёдрам, его руки, скользящие по её бокам, его губы, исследующие линию её челюсти, шею, ключицу.
Он расстегнул её сорочку. Не порывисто, а с той же методичностью, с какой она сама готовила холст – очищая поверхность для того, что должно было быть нанесено. Ткань соскользнула с её плеч, упав на пол.
Воздух библиотеки коснулся её кожи – прохладный, неживой, контрастирующий с жаром, который разливался изнутри. Она сидела на краю стола, обнажённая до пояса, и чувствовала себя одновременно уязвимой и могущественной. Не моделью, не объектом... соучастницей.