Он протянул не письмо, а небольшую, плоскую коробку из тёмного дерева.
— Он просил передать лично в ваши руки. И сказать... — Дворецкий сделал едва заметную паузу, в его глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на человеческое понимание. — Сказать: Работа требует продолжения, но художник должен выбрать – закончить картину или начать новую. На чистом холсте.
Он поклонился, развернулся и растворился в сером мраке лестничной клетки, не дожидаясь ответа.
Анастасия закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Коробка жгла её ладони. Она отнесла её к столу, под лампу. Медленно открыла.
Внутри, на чёрном бархате, лежала не картина. Лежала тонкая палитра из слоновой кости, старинная, с потёртыми краями. И на ней... не краски. На ней были аккуратно разложены предметы. Не связанные, казалось бы, между собой.
- Засушенный тёмный георгин, такой как те что стояли в её комнате в замке.
- Обломок грифеля от карандаша.
- Маленький, идеально отполированный кусочек зеркала.
- И ключ. Старинный, железный, простой. От какой-то двери.
Ни записки. Ни объяснений. Только палитра с этим странным натюрмортом. И слова, переданные через дворецкого.
«Работа требует продолжения...»
Она подошла к портрету. Смотрела в эти глаза. И вдруг поняла. Это не был законченный портрет. Это был... эскиз. Первый, самый смелый, самый откровенный набросок к чему-то большему. К картине, которую невозможно написать в четырех стенах мастерской. Картине, для которой нужна не модель, а соавтор. Не тишина, а буря.
«...художник должен выбрать...»
Она посмотрела на свои руки. На кисти, аккуратно стоявшие в стакане. На новые, белые, нетронутые холсты, прислонённые к стене. Она могла выбрать. Вернуться. Закончить то, что было начато – не портрет, а то странное, болезненное, прекрасное состояние взаимного обнажения, которое они разделили. Или остаться. Начать новую картину. На чистом холсте. Стерев графа Волконского как неудачный, слишком яркий, слишком опасный этюд.
Она взяла в руки ключ. Он был холодным и невероятно тяжёлым для своего размера. Как ответственность. Как решение.
За окном Петербург погружался в ранние сумерки. Огни зажигались в окнах напротив, жёлтые, уютные, чужие. В её комнате было тихо. Только тиканье часов да её собственное дыхание.
Анастасия подошла к окну. Прижала лоб к холодному стеклу. Напротив, в окне соседнего дома, девушка накрывала на стол для ужина. Обычная жизнь. Безопасная жизнь. Жизнь, в которой нет места серебряным глазам, видящим тени изнутри, нет места библиотекам, где правда обнажается под зелёным светом лампы, нет места этому сладкому, разрывающему душу страху-желанию.
Она сжала ключ в кулаке так, что его грани впились в ладонь. Боль была ясной. Чёткой. Реальной.
Выбор не был между счастьем и несчастьем. Он был между правдой и удобством. Между жизнью, которая обжигает, и существованием, которое лишь согревает.
Она повернулась, спиной к уютным огням чужой жизни. Взглянула на палитру с её загадочным содержимым. На портрет. На свои кисти.
Уголки её губ дрогнули. Не в улыбку. В признание. В принятие.
Она знала, что её решение будет неправильным с точки зрения общества, разума, безопасности. Но она также знала, что это будет единственно возможным решением для художника, который однажды увидел источник света в самой глубине тени и уже не сможет довольствоваться отражением чужих огней в окне.
Завтра она напишет письмо профессору Лебедеву. Завтра она найдёт покупателя на свою мебель. Завтра она закажет карету.
А сегодня... сегодня она просто стояла в центре комнаты, держа в руке холодный железный ключ, и смотрела на портрет. И глаза с холста смотрели на неё, зная ответ ещё до того, как она его озвучит. Про себя. Шёпотом, который был громче любого крика.
— Чистый холст... – прошептала она. – Это иллюзия. Раз ты коснулся угля, он уже никогда не будет чистым.
Она подошла к мольберту, взяла кусочек угля из той самой бархатной сумочки. И на белом, нетронутом холсте, предназначенном для портрета купчихи, провдела одну-единственную линию. Смелую. Решительную. Линию, которая не была ни началом, ни концом. Она была обещанием. Обещанием продолжения.
За окном стемнело окончательно. Но в комнате Анастасии горел свет. Не уютный жёлтый. Яркий, белый, безжалостный свет художника, который выбрал свою картину. Какой бы страшной и прекрасной она ни была.
Глава 3. Свет и тень
Дорога обратно в имение Волконского казалась короче и одновременно бесконечной. Карета Анастасии была легкой – багаж составляли лишь два сундука с самым необходимым, мольберт и ящик с красками. Она отказалась от всего остального: от множества платьев, от безопасного будущего в Петербурге. Теперь её мир умещался в этом катящемся по разбитой дороге пространстве.