Он подошёл к палитре, взял осколок зеркала.
— Ты видишь? В этом осколке – лишь часть отражения. Искажённая, разбитая. Чтобы увидеть целое, нужно собрать все осколки. И даже тогда... это будет лишь приближение. Потому что правда не в отражении. Она – в том, кто смотрит в зеркало.
Он положил осколок ей в ладонь. Она посмотрела в него. Увидела не своё лицо. Увидела часть его лица – глаз, уголок губ. Увидела часть каменной стены. Часть тьмы за её спиной. Правда была в этом хаосе. В отказе от целостной картинки.
— Что мы будем писать? – спросила она, опуская зеркало.
Он подошёл к ней вплотную. Его дыхание смешалось с влажным воздухом грота.
— Не "что" а "кого". Мы будем писать нас. Но не портрет, мы будем писать то пространство, которое возникает между нами. Ту энергию, ту тьму и тот свет, что рождаются в этом зазоре.
Он взял её руку с углём, обхватил своей рукой её пальцы.
— Первый штрих – твой.
Анастасия взглянула на чистый холст. На белизну, которая казалась теперь не пустотой, а бесконечной возможностью.
Её рука с углём зависла над холстом. В этот миг не существовало ничего: ни замка, ни Петербурга, ни прошлого, ни будущего. Было только белое пространство, его дыхание у её виска и тихий шепот падающей воды в каменной чаше.
— Первый штрих – твой, – повторил он, и его пальцы сжали её руку чуть сильнее. Не принуждая, направляя.
Она коснулась углём холста. Не в центре, где-то с краю, у самого края. Одна линия... кривая, нервная, живая. Она шла от края и обрывалась, не дойдя до середины. Не начало, не конец, обещание...
Он отпустил её руку, отступил на шаг. Его глаза изучали этот единственный штрих с такой же интенсивностью, с какой когда-то изучали её тело. Как будто в этой линии был зашифрован весь их путь – от первой встречи до этой секунды в каменном гроте.
— Интересно, – прошептал он. – Линия страха или линии свободы?
— Они неотделимы, – ответила она, не отрывая взгляда от холста. — Как свет и тень.
Она протянула ему уголь.
— Теперь ты.
Он взял уголь. Его движение было быстрым, решительным. Он провёл линию, пересекающую её под прямым углом. Грубую, почти агрессивную.
Они стояли молча, глядя на две пересекающиеся линии. Чёрные на белом, простые и бездонные.
— Мы не будем планировать композицию, – сказал он. — Мы будем отвечать. Ты – на мой штрих. Я – на твой. Без слов, только линия на холсте.
Они писали по очереди. Иногда он делал штрих – резкий, угловатый, и она, глядя на него, отвечала чем-то плавным, округлым, пытаясь сгладить его резкость. Иногда она проводила нечто хрупкое, арабескоподобное, а он в ответ набрасывал тень, тяжёлую, давящую, как бы проверяя её хрупкость на прочность. Иногда они просто добавляли к общему хаосу, не думая о смысле, подчиняясь лишь импульсу.
Они не разговаривали — говорили линии, говорили паузы между ними. Говорил взгляд, который они бросали друг на друга после очередного штриха – вопрошающий, понимающий, шокированный.
Он рисовал её страх, она – его усталость. Он – её желание, она – его одиночество. Это был не рисунок. Это была исповедь, бессловесная и неотвратимая.
Она не помнила, сколько времени прошло. Свет, проникавший сквозь стеклянные своды оранжереи, сменился на синеву сумерек. В гроте стало почти темно. Видны были только бледные силуэты и чёрные линии на холсте, которые теперь складывались в нечто целое. Не картину. Не портрет. Карту. Карту неизвестной территории, которую они открывали вместе.
Анастасия опустила руку. Уголь выскользнул из её пальцев и с тихим стуком упал на каменный пол.
— Я не могу больше, – сказала она, и её голос прозвучал хрипло. Она была истощена не физически, а душевно. Каждый штрих вытягивал из неё кусок правды, который она сама от себя скрывала.
Он подошёл к холсту, прикоснулся пальцами к переплетению линий.
— Это только первый слой, – сказал он. — Завтра мы начнём наносить цвет.
— Цвет? – она смотрела на чёрно-белый хаос. — Какой цвет может быть здесь?
Он взял её руку и подвёл к фонтану. Вода в каменной чаше была тёмной, почти чёрной. Но когда он зачерпнул её ладонями и поднёс к свету, пробивавшемуся из оранжереи, она оказалась прозрачной, кристально чистой.
— Цвет не из тюбика, – прошептал он. — Цвет из нас. Из нашей крови, из нашей боли, из нашего удовольствия.
Он отпустил её руку.
— А теперь отдохни. Твоя комната ждёт тебя.
Она кивнула и, не оглядываясь, пошла прочь из грота, оставляя его одного с их общим творением, с их чёрно-белой правдой, висящей в темноте на мольберте.