Я слышу его лёгкую усмешку.
Он знает.
Он всегда знает.
Тем не менее, мой ужас подтверждается: он заходит мне за спину. Я напрягаюсь — вся, до кончиков пальцев, непроизвольно выпрямляюсь как струна. Его рука протягивается справа от меня, он берет бутылку вина, позволяя мне почувствовать его дыхание на моей макушке. Мурашки стремглав рассыпаются по телу.
Его дыхание… Холодное. Или горячее?
Я не могу понять.
Я просто...
просто вся в мурашках.
Звук пробки пронзает тишину так резко, что я непроизвольно дёргаюсь. Он приглушённый, хрустящий, словно что-то внутри меня треснуло. Меня пугает не сам звук — а то, как буднично он его извлёк.
Он не произносит ни слова, просто наклоняет бутылку, медленно наполняя бокал. Только один. Мой. Вино алое, почти как кровь, и жидкость чуть касается стенок стекла — звучит это почти интимно. Я не знаю, почему мне хочется отвернуться, но взгляд не отрывается. Он стоит у меня за спиной, но я чувствую, как его присутствие скользит вдоль позвоночника. Оно не весомое — оно липкое. Холодное, настойчивое, давящее.
— Пей, — произносит он тихо. Его голос обволакивает, как шёлковая петля.
Я не поворачиваюсь. Не смещаюсь. Только прокашливаюсь, и звук этот — жалкий, хрупкий.
— Мне нельзя, — шепчу я, и голос звучит почти детски.
Он не отвечает. Просто берёт бокал и опускает его передо мной на стол. Его рука касается поверхности стекла слишком близко к моей. Я вздрагиваю.
— Это не просьба, — говорит он, всё ещё стоя у меня за спиной.
Я кладу ладони на колени, чтобы хоть как-то зацепиться за реальность. Моя юбка чуть сминается под пальцами. Сердце стучит слишком громко. Я не могу поднять бокал.
Он же видит, что не могу?
Вместо ответа — лёгкое движение. Его пальцы касаются моего плеча, почти невесомо. Я не слышу дыхания. Я его ощущаю. Тёплое. Настойчивое. Пугающее. Как ветер, который не приносит прохлады, а сжигает кожу.
— Я не привык повторять, — спокойно говорит он.
Я тянусь за бокалом. Руками, будто не своими. Касаюсь холодного стекла. Пытаюсь не показать, как оно дрожит у меня в пальцах. Подношу к губам. Бокал касается кожи, и я вздрагиваю. Он стоит всё так же близко. Слишком близко.
Мне кажется, если он подастся вперёд — я сломаюсь.
Если он отойдёт — я упаду.
Первый глоток — обжигающий. Я никогда не пила. Алкоголь разносится по языку, щиплет горло. Я не кашляю — я сдерживаюсь. Я слишком хорошо чувствую, что он всё ещё за моей спиной.
Он наблюдает. Он впитывает мою реакцию.
— Хорошо, — наконец произносит он, и голос его будто становится глубже, ниже. Но он не отходит, не уходит, не возвращается на своё место. Я сижу с бокалом в руках, напряжённая до хруста в позвоночнике, и не понимаю, что именно он одобрил — то, что я подчинилась? Что пью? Что не сопротивляюсь вовсе?
Тепло алкоголя моментально разливается по груди, по шее, по щекам. Я почти не чувствую вкуса, слишком сосредоточена на ощущении, как оно вливается в меня, будто через силу, обжигающе, и сразу — в кровь. Я голодна настолько, что вино впитывается мгновенно, и на смену мурашкам приходит тошнотворная мягкость — лёгкость в конечностях, которая заставляет тело казаться чужим. Мне хочется есть. Есть так, будто это может хоть как-то вернуть контроль.
Я слышу, как он чуть меняется за спиной. Не шаг, не движение тела — скорее, напряжение в воздухе. Оно вибрирует, почти неслышно. Я думаю, он просто наблюдает. Думаю — и ошибаюсь.
Его пальцы касаются моей шеи. Там, где кожа тонкая, чувствительная.
Там, где пульс.
Он касается её подушечками пальцев — медленно, осторожно, будто пробует ритм, считывает, что со мной происходит. Это не проверка. Это не ласка. Это… внимание. Как будто именно в этом ритме спрятан какой-то ответ.
Мой пульс подскакивает.
Боже, прекрати.
Я не шевелюсь. Только тяну плечи к ушам, будто это хоть как-то может закрыть меня.
Его пальцы поднимаются чуть выше, к основанию косы, где сплетаются самые тонкие, самые чувствительные пряди. Там, где кожа особенно уязвима, а нервы тянут к затылку. Он касается почти невесомо, как будто прикасается к мысли, а не к телу. Касается — и медленно спускается ниже, вдоль косы. Плотной, тугой, аккуратной. Я сама её такой заплела утром — как всегда.
Его прикосновение скользит вниз. Сантиметр за сантиметром.
Плавно, с пугающим вниманием.