Пальцы доходят до самой резинки. Там, где коса заканчивается. Где держится порядок.
И он снимает её.
Это не просто щелчок — это что-то другое. Будто он снимает ограничение, одно из многих. Мои волосы начинают распадаться, медленно, по прядке, сползая с плеч. Он не торопится. Дожидается.
Потом запускает пальцы в уже свободные пряди — не глубоко, лишь краем, перебирает так, будто хочет почувствовать их вес, их текстуру.
Он берет одну прядь, проводит пальцами до конца — и отпускает. Та ложится мне на грудь, чуть касаясь кожи сквозь ткань. Потом — другая. С противоположной стороны. Он перебрасывает её через плечо, аккуратно, почти бережно. И всё это время — молчит.
Но в этом молчании звучит куда больше слов, чем я готова услышать.
— Лучше так, — говорит он, будто завершил нечто важное. Будто сейчас — я такая, какой он хотел меня видеть.
Я не знаю, когда перестаю дышать ровно. В груди будто что-то застряло, а руки снова начинают дрожать. Волосы касаются щёк, и каждое касание будто подчёркивает: он стоял за мной слишком близко. Слишком долго. И теперь — будто остался в этих прядях.
Пальцы на бокале теряют хватку, стекло чуть покачивается. Я отставляю его в сторону, стараясь не выронить, и сжимаю руки снова в коленях, пытаясь удержать себя хотя бы в этом положении — с ровной спиной, с опущенным взглядом, с молчанием, которое всё ещё держит меня в его власти.
Но алкоголь… алкоголь делает своё дело. Он разливается по венам, как тёплая ложь. И этой лжи оказывается достаточно, чтобы я произнесла:
— Что… что Вам от меня нужно?
Голос срывается, но я всё же говорю. Вслух. Я сама не верю, что осмелилась. Это не крик, не вызов. Это — слабая попытка обозначить себя.
Себя — среди его тени.
Он не отвечает. Не двигается. Как будто вопрос — не вопрос вовсе. Как будто слова мои не стоят реакции. Я снова остаюсь одна в собственном страхе, и его молчание только усиливает напряжение.
И вот тогда он действует.
Я слышу шаг. Один. Другой. Он подходит к столу и, не произнося ни слова, медленно пододвигает ко мне тарелку. Ту самаю — со стейком. С сочным, алым, почти сырым мясом. Вилка и нож остаются рядом, но он не касается их. Вместо этого он прижимает пальцами край тарелки ближе ко мне.
Ближе.
Ближе.
До тех пор, пока я не чувствую его запах — металла, муската, вина.
Он не приказывает вслух.
Просто стоит позади, чуть в стороне. И смотрит сверху.
Я понимаю.
Он хочет, чтобы я ела.
Без слов.
Без столовых приборов.
Просто руками.
Мой живот сжимается от голода. Но пальцы отказываются шевелиться. Я не поднимаю голову — не могу. Только смотрю на мясо. Оно сочится соком, розовое внутри, плотное, будто дышит своей плотью. Я не привыкла к такому. Это еда, которую я только мыла, но никогда не ела.
Пальцы тянутся. Сначала медленно, неуверенно.
Кончики — к краю мяса.
Я чувствую его тепло.
Я касаюсь — и стыд сдавливает мне шею.
Я поднимаю кусок. Сок стекает по пальцам. Он обжигает стыдом сильнее, чем болью.
— Быстрее, — раздаётся за спиной.
Голос без эмоций. Ни раздражения, ни нежности.
Я подношу мясо к губам и кусаю. Оно тянется, тяжёлое, волокнистое. Сок льётся по запястью. По подбородку. Я чувствую, как капля скользит вниз по шее.
Я жую. Медленно.
Я голодна.
И это... самое унизительное.
Он всё ещё смотрит. Смотрит — как я дрожу, как сглатываю, как замираю между укусами.
Автор приостановил выкладку новых эпизодов