Я ловлю взгляд Старейшины, который прикрывает дверь.
— Присаживайся, Джиллиан, — это не просьба, это повеление. Голос, от которого не остаётся вариантов. И я не смею ему возражать, послушно присаживаюсь на стул напротив стола. Мужчина обходит его и садится напротив, оперев локти о деревянную поверхность, которая покрашена всеми любимой белой краской. Я бросаю взгляд на большие часы на стене. Полдевятого вечера. Еще три с половиной часа, и моя смена закончится.
Если мне вообще позволят её закончить.
— Теперь слушай меня внимательно. Ты будешь сегодня работать на втором этаже. Запомни два правила: первое — мы никогда не смотрим им в глаза. Второе: не задаем лишних вопросов. Твое дело — обслуживать столики, смотреть в пол и не произносить лишних слов.
Они этого не любят.
Кажется, по голове ударила наковальня.
Черт возьми, Андрея говорила правду? Неужели поэтому она так сильно волновалась, что растеряла свое привычное спокойствие?
Конечно, она волновалась, Джиллиан! Любой бы на ее месте!
Слова, произнесенные Старейшиной, доходят до меня сквозь пелену. Кажется, страх — неясный, но едкий — пробирается мне под кожу. Я не готова. Не к ним. Не к себе. Не к взглядам, которые нельзя ловить.
Мне вдруг хочется, чтобы я никогда их не видела, чтобы все это оказалось сном.
— Но я совершенно не умею быть официанткой, я лишь мою посуду и…
— И умеешь слушать, — перебивает он, не повышая голоса.
— Умеешь следовать указаниям. А сейчас тебе нужно не больше. Это не будет сложно.
— Вы говорите так, будто уже знаете, как я себя поведу… — я говорю слишком тихо, почти себе под нос.
Он улыбается. Легко.
Улыбка не добирается до глаз.
— Ох, Джиллиан, я знаю. Ты показала себя. Ты умеешь быть быстрой и решительной. Не стоит недооценивать это качество. Особенно сегодня.
Это должно звучать как похвала. Но звучит — как ошибка.
Он ошибается. Я не в состоянии себя контролировать. Не сегодня.
— А что будет, если я... вдруг ошибусь?
Он откидывается на спинку кресла. Складывает пальцы в замок.
— Лучше не ошибаться, — мужчина открывает нижнюю полку стола и достает оттуда ключи от кладовой. Прежде чем протянуть их мне, он произносит:
— Повтори два правила.
Я слегка прочищаю горло, сглатываю вставший там ком и диктую:
— Не смотреть в глаза. Смотреть в пол. И не открывать рот, если не просят.
Я перекатываю эти слова на языке.
Не смотреть в глаза.
Мне кажется это несложным.
Но именно это и пугает.
— Отлично. А теперь ступай и переодевайся. Потом Мари отведет тебя наверх, — он кладет ключи передо мной, и я их беру.
**
Мне не нужно повторять дважды — я вытаскиваю с полки шкафа униформу своего размера. Кладу ее аккуратно рядом на стул, стягиваю испачканную и кидаю в корзину с грязным бельем.
Дверь внезапно открывается. Я дергаюсь от неожиданности, хватаю чистую форму и прикрываюсь ею. В помещение заходит женщина лет тридцати, рыжая, как огонь. Ее глаза расширяются от удивления, а я торопливо натягиваю футболку, не давая ей рассматривать меня дальше. Не знаю почему, но к горлу подступает злость.
— Не видела голых девушек? — Язвительно выплевывает мой язык, раньше, чем я успеваю подумать.
Сейчас мне влетит.
Но, к моему удивлению, она тихо прикрывает дверь и спокойно отвечает:
— Прости, я ожидала увидеть… Более взрослую женщину. — Ее голос звучит виновато. — Я не хотела напугать тебя. Сколько тебе лет?
— А это умеет значение? — спрашиваю я, натягивая юбку, затем застегиваю пряжки на обуви. Потом все-таки отвечаю:
— Считай, что восемнадцать.
Я слышу, как воздух тяжело выбивается из ее груди. Она подходит ближе, и заправляет выбившуюся прядь моих каштановых волос за ухо. Что-то было в этом движении мягкое и… Материнское.
— Тебе повезло, что ты сможешь увидеть их. Хоть и не в лицо. Это — привилегия.
Меня что, убьют после этой «привилегии»? Почему каждый, кто говорит об этом, оставляет во мне чертовское чувство тоски и пустоты внутри?
Что происходит с теми, кто их уже видел?
Я откидываю косу за плечи и слегка киваю, что готова.
Ты лгунья. Ты ни к чему не готова.
Мари поднимается со мной лишь на максимум восемь ступенек второго этажа.